— Знаешь, — продолжал Михаил, разглядывая Яна с холодным интересом, — я никогда не слышал о вашем народе. Оборотни. Эвелин все рассказала. И о Луноликой и о том что вы можете превращаться. Меня это очень сильно заинтересовало.
Я окаменела. Как он об этом обо всем узнал?
Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, но мне показалось, что между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые ещё недавно смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали меня насквозь. В них больше не было трепета. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.
— Зачем? — одними губами спросил он. — Зачем ты это сделала, Эвелин?
— Ян, я не… я…, — прошептала я, но мой голос прозвучал жалко и фальшиво от страха и от понимания, что Ян может попасть в лапы отца из за меня.
Отец медленно приблизился.
— Мальчик, — произнёс Михаил почти ласково, — ты зря винишь мою дочь. Она просто… поделилась со мной тем, чем ей положено делиться. — он поднял автомат на Яна. — А я слушал. Каждое слово. Внимательно.
Я хотела закричать, сказать, что это не я, что я ничего не рассказывала, но слова застряли в горле.
Ян
Я холодно смотрел на дуло автомата и мысленно потянулся к отцу.
“Ян! Что происходит? Где ты?”
“Засада около домика на дереве, — ответил я. — Спарта. Пять машин. Минимум двадцать надзирателей. Может, больше.”
Пауза. Короткая.
“Мы близко, — голос отца стал резче. В нем прорезались металлические нотки, которые я слышал только перед боем. — Держись.”
Я разорвал связь и перевёл взгляд на Эвелин.
Она стояла в трёх шагах. Ее не трясло. Слез не было. Это почему-то злило больше всего. Если бы она заплакала, если бы её колотило — я бы понял. Я бы, наверное, даже пожалел, но она просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читался страх. Лицо побледнело. Губы чуть подрагивали, будто она пыталась что-то сказать, но не могла вытолкнуть из себя ни звука. Не пыталась сделать шаг ко мне.
— Зачем? — спросил я одними губами. — Зачем ты это сделала, Эвелин?
— Ян, я не… я не… — молвила она, а я чувствовал исходящую от неё вину. Тяжелую, удушающую, липкую.
“Предала”, — подумал я, и это слово обожгло изнутри. Острое. Бесповоротное.
“Нет, не могла”, — возразил зверь в сознании, но в его голосе я не чувствовал уверенности.
— Нет, — прошептала Эвелин. — Папа, нет. Я не…
— Не надо, Эвелин, — перебил Михаил, взяв ее за руку и резко потянув на себя. — Не отрицай сейчас. Ваши диалоги были прекрасны. Про “Бойцовский клуб”, про спутники.
Я зло посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в ней хоть намек на то, что Эвелин не предавала, но не видел его. Только бесконечное чувство вины.