Я замерла, пытаясь сложить кусочки в одну картину. “Он” — кто?
— Не понимаю, — честно сказала я. — Ты говоришь загадками. Какой ключ? Какой “он”?
Каир покачал головой, и усмешка исчезла с его лица так же быстро, как появилась.
— Но, это всё не важно, Эвелин. Пока не важно, так как этого пока нет. Не сейчас, — голос его снова стал ровным, деловым. — У нас ещё одна проблема. После того как это закончится, — он махнул рукой в сторону голографического экрана, где наши цифровые двойники продолжали заниматься тем, чего никогда не было, — ты выйдешь из этой комнаты. И сюда войдет Михаил. Он будет доволен — сегодняшней процедурой, твоей покорностью, тем, как ты выполняешь приказы.
Каир замолчал, и в этом молчании повисло что-то тяжелое, липкое, как смола.
— А потом он сообщит, — продолжил он, не глядя на меня, — что после этой процедуры тебя ждет операция по стерилизации. Полная. Необратимая. Удаление матки и яичников. Завтра, в восемь утра.
Слова упали в комнату, как камни. Я слышала, как они ударяются о белые стены, как эхо разносит их в разные стороны: стерилизация... стерилизация... стерилизация...
Внутри все оборвалось.
Я повернулась к Каиру — резко, порывисто, — протянула руки, сама не зная зачем. Может быть, чтобы схватить его за плечи, встряхнуть, закричать в лицо: “Ты можешь помочь! Ты помог с этим, поможешь и с операцией!”.
Но Каир лишь отрицательно покачал головой.
Один короткий жест.
— К сожалению, — произнес он глухо, — это я изменить не могу. Не все мне подвластно, ты должна пройти через это. И Ян должен. Иначе никак. Я не могу. В вашем мире бы сказали, что при попытке взлома мне отказано в доступе. Всему есть правила и ограничения, даже моему дару. Если душе надо пройти через определенные события, чтобы что-то понять, я не могу это изменить.
Я замерла. Я не все поняла из того, что он сказал, но основное уловила и внутри медленно, как яд, начала распространяться пустота. Я никогда не узнаю, каково это — почувствовать, как под сердцем шевелится новая жизнь. Никогда не прижму к груди младенца с моими глазами и маминой улыбкой. Никогда не услышу “мама” от того, кого выносила сама. “Меня лишат всего, и это меня сломает,” — эта мысль была яркой и четкой.
Глаза защипало.
— Он не может, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Он не может просто взять и… вырезать из меня часть меня.
Каир сделал шаг ко мне и обнял.
— Я не могу это изменить, — повторил он, голос его звучал печально. — Сможет только он. Если этого искренне пожелает.
Я затаила дыхание.
— Кто он?
— Ян.
— Откуда ты…?