— Пойдем прогуляемся. А вернемся — выпьем чай. — Произнесла я подбадривающе.
В лесу мы шли молча. Не было тех вопросов, которыми она сыпала без устали раньше, хоть и знала на них ответы. Я же не знала с чего завести разговор.
Мы шли по привычному маршруту и через несколько минут вышли к озеру. Вода стояла неподвижно, зеркальная. В прибрежной тине я заметила студенистые прозрачные комья икры, прилипшие к корягам и прошлогодним листьям. Сотни маленьких чёрных точек в “желе” — будущие головастики, будущие лягушки, будущие песни на вечерней заре. Я указала дочери на них.
Эвелин замерла.
В первый раз за этот день ее лицо потеряло маску отстраненности. Глаза расширились. Губы приоткрылись.
— Мам... можно я ее потрогаю? — спросила она меня, и в голосе прорезалось то самое — живое, восторженное восхищение.
— Только аккуратно, — тихо ответила я, боясь спугнуть этот миг. — В ней будущие головастики.
Эвелин опустилась на колени прямо в сырой песок, не обращая внимания, что платье может промокнуть. Осторожно она погрузила пальцы в прохладную воду и легко ткнула студенистый ком.
Икра дрогнула, качнулась, но не лопнула.
— Какая она, Эвелин? — задала тихий вопрос.
— Она мягкая. Но не слабая, упругая, и в то же время нежная. Она... живая. — с благоговением произнесла девочка, и тут же с грустью добавила. — Нас учат, что живое — это то, что можно сломать. Что имеет цену, только если его можно использовать. А если нет — то зачем оно вообще? — Дочь подняла глаза — и я увидела в них страх. Страх от своего собственного восхищения. — Папа говорит, — тихо, почти шёпотом, продолжила Эвелин, — что живое, не имеющее ценности, надо уничтожать. Чтобы не тратило ресурсы.
Я похолодела.
— В Спарте нас учат так: если что-то нельзя приспособить для обороны, накормить солдат или обменять на патроны — это мусор. — Девочка снова посмотрела на икру, и в её взгляде боролись два мира: тот, где она присела на корточки у озера, и тот, где стояла на плацу. — Лягушки... они же маленькие. Их мясо не идёт в рацион. Их кожа не защитит от радиации. Они просто... поют. И мешают спать. Папа бы наверняка сказал, что их всех нужно уничтожить. Не имеет значения, что они являются часть экосистемы. Экосистему тоже можно изменить. — Она замолчала. — Но тогда... — Эвелин опустила голову, но я видела, что на глаза дочери навернулись слезы. — Если её надо уничтожить, почему мне хочется... защитить её? Почему она... красивая?
Я осторожно, боясь спугнуть, взяла дочь за руку.
— Потому что внутри тебя, Эвелин, есть то, что не сможет вытравить никакая Спарта, — сказала я тихо. — Даже твой папа. Потому что ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она — есть. Просто есть. И поёт по ночам. И это единственное, что по-настоящему важно.