Не дожидаясь ответа, он в два шага преодолел расстояние до мольберта и резко ударил его ногой.
— Чтоб я больше этого не видел, — процедил он, не повышая голоса.
— Михаил, — тихо выдохнула женщина.
— Ребенка я забираю, — отрезал мужчина, даже не взглянув на девочку, которая зажмурившись вжалась в спину матери. — С сегодняшнего дня она будет учиться в пансионе министерства обороны при Спарте.
— Я не отдам, — голос женщины звучал обреченно. Она не отвела взгляда от леса, не посмотрела на того, кто хотел отобрать у нее дочь.
— И что ты сделаешь? — усмехнулся мужчина. — Простая медсестра, которая лишь делает уколы солдатам в Спарте. Ты никто, Анна.
Девочка всхлипнула, но тихо, стараясь, чтобы папа не услышал. Она знала, что он не одобрит этого.
— Идем, Эвелин, — мужчина грубо схватил ребенка за руку. Девочка вскрикнула и попыталась вырваться, но он лишь сжал пальцы сильнее. — Вещи тебе собирать ни к чему. Все нужное выдадут на месте. — Взглянув на жену добавил. — Следующим летом на несколько месяцев я тебе ее верну. Каникулы у детей никто не отменял. Хотя зря. Мне некогда с ней будет возиться. Лето — горячий сезон, зачистки никто не отменял.
Шаги удалялись, а Анна сидела, глядя на рассвет, и смогла перевести взгляд в сторону купола, только когда услышала громкое:
— Мама! — крик девочки разрезал утро, но затих.
Женщина опустилась на колени перед опрокинутым мольбертом. Подняла холст. Краски еще не высохли: лиловый, синий, капля желтого на том месте, где должна была быть тропинка к свету.
Она прижала картину к груди и осталась сидеть на траве, пока розовый купол над головой не стал сначала багровым, потом серым.
***
Анна
3 года спустя
Я перестала ждать. В первый год я отмечала каждый день до встречи с Эвелин, но Михаил так и не привез ее. На мои вопросы о том, когда это случится, он отвечал скупо и резко: “Еще не время.” Он решил, что дочери лучше оставаться рядом с ним. Через три года надежда угасла, но внезапно он позвонил мне, и вот они оказались на пороге.
— Через три месяца вернусь, — коротко бросил Михаил и вышел за калитку, оставив дочь.
Я смотрела на нее, и сердце сжималось от того, что я видела. Эвелин изменилась. Нет, внешне она осталась такой же: светлая косичка, чуть вздернутый носик, веснушки. Но теперь она стояла выпрямившись, как солдатик. Вместо цветастого платья на ней была темно-серая форма. Она не бросилась на шею. Не закричала «мама!», как могла бы это сделать еще три года назад. Просто посмотрела — спокойно, изучающе — и коротко кивнула.
— Здравствуй. — Одно слово. Сухое, безжизненное.