Я вспомнил её в медкабинете. Холодную, собранную. Она настолько не походила на ту девочку, которую я узнал в лесу. Она была другой: чужой и жестокой.
— “Скучала по мне?” — сказала она тогда. Голос — лёгкий, почти игривый. — “Мы ведь так и не поговорили после той встречи в лесу. Сейчас я наконец могу сказать тебе правду. Это я привела Михаила к нам”.
Я вспомнил, как эти слова врезались в меня, как нож. Как ненависть закипела в груди. Как я рванулся вперед, насколько позволяла цепь. Я вспомнил, как она ударила меня, как я смотрел на нее с ненавистью, и как она продолжала:
— “Ты всегда был слабым, Ян. Всегда. Думал, что я полюблю тебя? Ты был для меня просто забавой. Развлечением на лето. Игрушкой, которую я бросила, когда она мне надоела”.
“Ложь, — отчётливо произнёс зверь. — Каждое слово. С самого начала”.
— “Ты убил своего отца”, — вспомнил я ее слова. Она сказала это так спокойно, так уверенно.
“Ложь,” — снова повторил зверь, и в его голосе появилась сталь. — “Она знала, что это неправда. Она знала, что ты ни в чём не виноват. Она говорила это, чтобы разозлить тебя”.
“Зачем?”
“Возможно, это приказ Михаила”.
Я закрыл глаза. Вспомнил, как она ударила по спине, наклонила меня и только после этого вколола метку. Зачем? Она могла вколоть её без этого. Могла просто подойти и сделать укол. Но она выбрала другой путь. Удар. Наклон. Прижалась ко мне всем телом.
Я ещё раз прокрутил в голове, как она наклонилась к моей спине, как её руки на мгновение задержались у моего бока, как я почувствовал второй укол — почти незаметный на фоне первого.
Зачем? И что это было? Появилось нестерпимое желание посмотреть на свой бок. Моя догадка была безумной, я не мог в нее поверить. Но тогда…
Я перевёл дыхание. В груди начало разгораться что-то тёплое, но я даже боялся назвать это чувство, боялся его спугнуть — настолько оно было эфемерным.
“Если она лгала отцу, — медленно произнёс я мысленно, — значит, все её слова — ложь. А значит, правда была в обратном”.
“Да,” — подтвердил зверь.
“Она не предавала. А если так, то как Михаил узнал, где мы тогда, в детстве?”
И в этот момент слова всплыли сами собой: “Отлично, Эвелин, теперь вколи в него метку. Такую же, как у тебя, передающую звук”.
Такую же, как у тебя.
“Зачем ей это? Почему она захотела поставить себе метку? Ведь надзирателям её можно поставить только с согласия. Да еще и такую специфическую. Я могу понять, что некоторые хотят следить с помощью них за своим здоровьем. Но чтобы передавали звук…”
Вопрос повис в темноте. Я прокручивал его снова и снова, но ответа не находил. Зачем кому-то добровольно соглашаться на то, что лишает тебя последней приватности? Что делает каждый твой вздох достоянием системы?