— Превращать в шутку то, что случилось. То. что сотворил этотРейф . — Имя отдавалось во рту горечью, словно само это слово прокисло и испортилось. Тем не менее он выплюнул его, будто давая клятву.
Возможно, так оно и было.
Ибо одним небесам было ведомо, что случится, если он когда-нибудь встретится лицом к лицу с тем, кто это сделал.
Элирия вздрогнула, и Седрик не понял, было ли это реакцией на холод или на зловещую темноту в его тоне. Ему стоило колоссальных усилий не сделать шаг вперед, не сократить разделяющее их расстояние, не заключить ее в объятия, чтобы унять ее дрожь.
Ее рука дернулась, словно в ответ на его мысли, и его взгляд мгновенно приковался к ее предплечью. К тому самому месту, где он сам…
Осознание рухнуло тяжелым камнем в желудок. — Я тоже обжег тебя, — произнес он, и стыд приглушил его голос. Он все еще слышал ее шипение от боли после того, как она вытащила его из пламени его собственных воспоминаний. Этот звук пронзал его разум иглой, безжалостно и остро.
— Что?
— Твоя рука. — Он процедил слова сквозь зубы. — Во время моего испытания. Ты обожглась.
Она закатила глаза, и к ней мгновенно вернулась та беспечная, легкомысленная манера держаться, с которой она подходила почти ко всему. — Едва ли это твоя вина. Я ценю твою заботу, сэр Паникер, но не бойся. — Она помахала рукой у него перед носом. — Это было легко. Видишь? Все зажило, и от шрамов не осталось и следа.
Седрик перенес вес тела на другую ногу, и та самая нить в груди натянулась до предела. Она была права — не осталось никаких следов травмы, ни единого изъяна на ее нежной коже. И все же его пальцы зудели от желания протянуть руку, провести по ее запястью и коснуться всех мест, где ей когда-либо причиняли боль. Он сдержался.
Она ждала. Наблюдала за ним.
Чувствовала ли она то же самое? — задался он вопросом.Эту ошеломляющую, сводящую с ума тяжесть, повисшую между ними?
— Надеюсь, ты заставила его заплатить, — наконец выдавил он.
Ее вздох был полон меланхолии.
— Недостаточно.
Седрик и сам не понял, откуда в его венах взялась такая непреклонная решимость, когда он произнес:
— Когда мы отсюда выберемся, мы это исправим.
Губы Элирии приоткрылись, а прекрасные черты лица озарила вспышка шока. — Когда мы выберемся? — переспросила она.
Эта реакция принесла удивительное удовлетворение по причинам, которые Седрик не мог назвать. Он не удержался от самодовольной усмешки:
— После того как я завоюю корону.
Ее лицо помрачнело, и он тут же пожалел о сказанных словах.
— Ах, да. Корона, — произнесла она. — Потому что все дело в короне.