Не торопись.
Не торопись рождаться. Не торопись расти. Не торопись жить, учиться, искать, ошибаться. Не торопись — ко мне. Я подожду. Я уже жду пятьсот лет. Подожду ещё пятьсот. И ещё. И ещё. Столько, сколько нужно.
Потому что ты стоишь — каждой секунды. Каждого года. Каждого столетия.
Потому что когда ты придёшь — а ты придёшь, я знаю, я чувствую, мои рёбра горят твоим именем, и оно с каждым столетием — яснее, — когда ты придёшь, я покажу тебе пять вещей.
Закат. Розово-зелёный. Как ракушка.
Грот с рыбками. Этот самый. Где я сижу сейчас. При их свете можно читать. Мы будем читать — вместе.
Поляну с ирисами. Чёрными. Пахнущими ночью после дождя. Прадед привёз — с Далёких Земель.
Библиотеку. Мою. Нашу. Двадцать три тысячи книг — и ни одного каталога (прости; я дракон; у нас хорошая память, но плохая организация).
И — мой голос. Мою песню. Ту, которую я пою пятьсот лет для пустого балкона. Которая однажды будет петься — для тебя. Для настоящей. Для живой. Для той, которая стоит на моём крыльце, в моём доме, на моём острове — и слушает.
Я жду.
Терпеливо.
Не умирая.
Не затухая.
Просто — жду.
И когда ты придёшь — я скажу одно слово. Одно. Которое тренирую вот уже сто лет (я медленно учусь; прости; Тихие Сумерки вообще медленные, а я — особенно).
Одно слово.
Которое стоит пятьсот лет тренировки.
И ещё тысячу — ожидания.
Ты знаешь какое.
Жду.
Всегда — твой (даже если ты ещё не моя; даже если тебя ещё нет; даже если между нами — столетия; всегда — твой).
В.»
Я держала письмо в руках. Тонкий пергамент, выцветший, хрупкий. Его слова — тёмно-золотые, полустёртые временем, но читаемые. Каждое.
Каждое — живое.
Каждое — тёплое.
Каждое — моё.
Я сложила письмо. Аккуратно. Как складывают драгоценности. Как складывают крылья после полёта. Как складывают руки перед молитвой.
Вышла из грота. Водопад пел — серебристо, звонко, как музыкальная шкатулка. Рыбки светились — голубым, мягким, ровным. Мир пах — мокрым камнем, и мхом, и ночью после дождя, и яблоками, и чаем, и грозой.
И им.
Им.
Вейрен стоял на крыльце. Босой. В тёмно-синей рубашке на завязках. С кружкой чая в руках. Смотрел на закат — розово-зелёный, как ракушка, как он обещал. Как он всегда обещал.
Я подошла. Встала рядом. Он протянул кружку — молча, не глядя, зная, что я — здесь. Чувствуя — через связь, через метку, через тепло, через всё.
Я взяла кружку. Пила чай. Мятный. С мёдом. Идеальный.
— Я нашла твоё письмо, — сказала я.
Он замер. Его уши — порозовели.
— Какое?
— То, которое ты написал в пятьсот лет. В гроте.
Тишина. Долгая. Тёплая. Как его рука, которая легла на мою спину — привычно, естественно, как дыхание.