Потом — повернулся ко мне.
— Она бы тебя полюбила, — сказал он. Просто. Как факт. Как «небо голубое» или «вода мокрая».
И я — улыбнулась. И он — улыбнулся. И сад цвёл. И яблоки зрели. И коты ловили светящихся рыбок. И жизнь — продолжалась.
Как и должна.
Глава 40. Эпилог, который не эпилог (потому что истории не заканчиваются)
Это не конец. Не ставьте точку. Не закрывайте книгу (ни первую, ни вторую, ни третью — а третья будет, потому что вторая уже заполнилась, и Вейрен снял ещё несколько чешуек, и переплёл, и обложка была тёплой, и пульсировала, и я сказала: «Сколько книг ты собираешься мне сделать?» — а он ответил: «Столько, сколько ты проживёшь» — и замолчал, и я поняла, что он думает о том, чего мы ещё не обсуждали: о том, что я — смертна, а он — нет, и мои годы — песчинки рядом с его столетиями, и однажды... но мы не обсуждали, и сейчас — тоже не будем, потому что это — не тот разговор, и не тот день, и не тот четверг).
Сейчас — утро. Раннее, розово-золотое, пахнущее яблоками и мятой. Я сижу на крыльце нашего дома. Того самого — маленького, деревянного, с новой крышей, с новой кухней, с расширенной кроватью, со скрипучим полом, который скрипит «привет» каждый раз, когда я ступаю.
Вейрен — внутри. Заваривает чай. Мятный. С мёдом. Идеальный. Я слышу, как он двигается по кухне — осторожно, тихо, стараясь не задеть полки (которые он повесил слишком низко, потому что рассчитывал на свой рост, а не на человеческий). Слышу, как чайник свистит. Как он наливает. Как несёт кружку ко мне — шаги, тихие, босые, по деревянному полу.
Он выходит. Ставит кружку рядом. Садится. Молча.
Я пью чай.
Он смотрит на облака.
Коты дерутся за рыбью кость (откуда рыба? Светящаяся? Они всё-таки поймали одну и не знают, что с ней делать).
Водопад поёт.
Кристаллы мерцают.
Ирисы — цветут. Чёрные, вызывающе чёрные, пахнущие ночью после дождя.
И я думаю.
Я думаю о том, что произошло. О четверге, который изменил всё. О книге, которая лежала в щели за стеллажом и ждала мои пальцы. О тексте, который расцветал под моими руками, как цветок, как рассвет, как улыбка. О почерке с наклоном влево. О словах, от которых я не спала ночами.
О нём.
О Вейрене. О драконе, который ждал тысячу шестьсот лет. О существе, которое снимало с себя чешуйки и переплетало книги, и писало дневники, и пело каждый вечер на балконе, и строило дом с деревянным полом, и считало вещи, которые хочет мне показать.
О том, кто сказал: «Люблю» — и это слово стоило шестьсот лет тренировки.
О том, кто мурчит во сне (и отрицает).
О том, кто считает оттенки моего смеха (двадцать шесть на данный момент).