Любить — жизнь. Снова. После тысячи лет сна.
Глава 24. Мама прилетела (и мир не рухнул)
Она приехала через три недели после моего возвращения. Без предупреждения. Без письма. Без голубя, посыльного или магического уведомления. Просто — появилась. На пороге моей каморки. В шесть утра. С корзиной, в которой были: зелье от простуды, три банки варенья, тёплые носки и лицо, готовое к бою.
— Мама, — сказала я.
— Лиара, — сказала она.
Мы стояли по разные стороны порога и смотрели друг на друга. Она — маленькая, круглая, с волосами цвета пшеницы, убранными в тугой узел, с глазами (серыми, как у меня, — теперь я знала, откуда) — сердитыми, тревожными, любящими. Я — заспанная, в ночной рубашке, с книгой в руках (я читала перед сном — не его дневник, нет, одну из его историй, ту, где героиня похожа на меня, только храбрее и с лучшей причёской).
— Где он? — спросила мама. Без предисловий. Без «как ты?», без «я волновалась», без «почему не писала». Сразу к делу.
— Мама...
— Где. Он.
За моей спиной раздался звук. Тихий, осторожный. Скрип половицы. Шорох ткани. Вейрен вышел из-за ширмы (мы поставили ширму посреди каморки — он спал за ней, на полу, свернувшись; я — на кровати; это было неловко, тесно и абсолютно необходимо, потому что он не мог спать дальше двадцати шагов от меня, а я — не хотела).
Он стоял за моей спиной. Босой (сандалии — у двери). В тёмной рубашке на завязках (расстёгнутой — он застёгивался только при посторонних, а мы были дома). С волосами, спутанными после сна. С глазами, которые ещё не привыкли к свету.
Мама посмотрела на него.
Он посмотрел на маму.
Тишина. Густая. Как варенье в её корзине.
Мама была маленькой. Она доставала Вейрену до середины груди. Она была круглой, мягкой, пшеничной, пахнущей травами и домашним хлебом. Он был — длинным, тёмным, острым, пахнущим грозой и камнем. Они были — противоположностями. Двумя мирами, которые никогда не должны были встретиться.
Мама сощурилась. Оценивающе. Тем самым маминым взглядом, который я знала с детства, — взглядом, который измеряет, взвешивает, определяет. Стоишь ли ты внимания моей дочери. Достоин ли.
Вейрен — стоял. И не отводил глаз. Не потому что был храбрым (хотя — тысяча лет одиночества требует определённого мужества). Потому что — понял. Понял, кто стоит перед ним. Мать. Та, кто любит мою дочь так же безусловно, как я. Та, чьё мнение — не просто мнение, а — закон гравитации. Неоспоримый. Неизбежный.
— Здравствуйте, — сказал он. Голосом, который старался быть твёрдым, но дрожал. Как у студента перед экзаменом. Как у ребёнка, которого поймали за воровством конфет.