— Ты, — сказала я, — написал мне дневник, от которого я плакала каждую ночь. Ты написал мне библиотеку. Ты написал мне дом. — Шаг к нему. — Ты написал мне целый мир.
Он поднял голову. В его глазах — серебристо-синих, бездонных, вечных — стояли слёзы. Драконьи слёзы — не жидкие, не прозрачные. Золотые. Густые. Как расплавленный янтарь. Одна скатилась по щеке и упала на каменный пол. И пол — в том месте, где она коснулась — засиял.
— Не плачь, — сказала я. Глупость. Бессмысленная, пустая, человеческая глупость. Как будто «не плачь» когда-нибудь кого-нибудь останавливало.
— Я не плачу, — ответил он. И вторая слеза упала на пол. И засияла.
И я засмеялась. Потому что он — тысячелетний дракон, пробудившийся ото сна, стоящий в библиотеке, которую собирал для девушки, написавший ей сотни книг, — отрицал, что плачет. Как ребёнок. Как упрямый, гордый, нежный ребёнок.
И он — тоже засмеялся. Сквозь слёзы. И его смех, и мой смех, и золотые капли на полу — всё это смешалось в одно, и я подумала: вот оно.
Вот это — любовь.
Не красивая, не идеальная, не как в балладах (которые он, кстати, тоже написал, и я уверена — с ужасными рифмами). Неловкая. Хриплая. С розовыми ушами и пролитым супом.
Настоящая.
Глава 15. Ночи на Аэн-Тарисе
Ночи на Аэн-Тарисе были — другими. Не как в академии, где ночь — тёмная, тихая, скучная, прерываемая только совиным уханьем и далёким смехом припозднившихся студентов. Здесь ночь была — событием. Представлением. Чудом, которое повторялось каждый вечер и каждый вечер было как впервые.
Когда солнце садилось, кристаллы на скалах — те самые, что украшали пещеру, — начинали светиться. Не ярко — мягко, приглушённо, голубовато-серебристым, и весь остров превращался в созвездие. Деревья — тёмные, неподвижные — стояли, как стражи, и между их ветвями мерцали светляки (или что-то похожее на светляков — может быть, магические искры, оставшиеся от его защитного заклинания). Водопад — тот, серебристый, — в темноте казался жидким лунным светом.
А Вейрен — менялся.
Его чешуя — в человеческом облике проступающая на коже едва заметной синевой — с наступлением сумерек темнела. Синий отлив становился глубже, насыщеннее, и к полуночи его кожа казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебристыми прожилками, которые мерцали, как жилки на крыле. Глаза — тоже менялись: серебро в них усиливалось, и в темноте они светились, мягко и ровно, как два маленьких маяка.
Клан Тихих Сумерек. Те, кто живёт на границе между светом и тьмой.
Он был красив ночью. Не по-человечески — иначе. Неземно. Непривычно. Как что-то, что видишь не глазами, а нутром, и оно одновременно пугает и притягивает, и ты не можешь отвести взгляд.