Мы сидели на крыльце дома каждый вечер. Он — на ступеньке. Я — рядом, завернувшись в козий плащ (который к этому времени я уже почти полюбила, несмотря на запах). Между нами — тишина. Не пустая — наполненная. Тишина двоих, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе.
Иногда он рассказывал. Отрывочно, несвязно, перескакивая с темы на тему — как в дневнике. О своём детстве. О брате Алтейре, который был шумным, весёлым, полной противоположностью Вейрена, и который нашёл свою аэль рано — в сто двадцать лет — и жил счастливо. О друзьях, которых больше нет. О войне Четырёх Крыльев, которую он видел издалека, с края своего маленького острова, и которая напугала его так, что он не спал (по-настоящему, не серым сном) несколько лет. О том, как строил дом, зажимая пальцы молотком и ругаясь.
О том, как писал. Каждый день. Каждую ночь. Мне.
— Сначала — дневник, — говорил он, глядя на звёзды (здесь, вдали от маяков и городов, звёзды были невозможными — яркими, крупными, такими близкими, что казалось — протяни руку). — Просто записывал, что происходит. Что вижу. Что думаю. Потом — стало мало. Дневник — про меня. А я хотел — про тебя. Про нас. Про то, как будет, когда ты придёшь. — Пауза. — Я начал придумывать. Сначала — маленькие истории. Потом — длиннее. Потом — целые книги. Я не мог остановиться. — Ещё пауза, длиннее. — Ты была... всем. Всем, о чём я думал. Всем, ради чего просыпался каждое утро. Я не знал, кто ты. Не знал, как выглядишь. Не знал имени — только ощущение. Тепло на рёбрах. Но из этого тепла — я создал целый мир. Целую вселенную. В которой ты была центром, а я — орбитой.
Он говорил тихо. Без пафоса. Просто — факты. Как если бы рассказывал о погоде или о завтраке. И в этой простоте было больше, чем во всех любовных признаниях, которые я читала в книгах. Потому что книжные признания — красивые. А его — были настоящими.
Однажды ночью — не помню, какой по счёту; время на Аэн-Тарисе текло иначе, гуще, медленнее, как мёд — он сказал:
— Можно? Я хочу... показать.
— Что?
Он встал. Отошёл от крыльца. Оглянулся — его глаза светились в темноте, два серебристых огонька на тёмно-синем лице.
— Песню.
Ту самую. «Ту единственную песню, которую знаю с рождения.»
Я кивнула. Горло перехватило. Я боялась, что если скажу «да» вслух — голос подведёт.
Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу. И — запел.
Не так, как поют люди. Не мелодия, не слова, не ритм в привычном понимании. Звук шёл изнутри — из груди, из рёбер, из того места, где горело имя. Низкий, вибрирующий, невозможно глубокий звук, который проходил через воздух, как волна через воду, и резонировал в моих костях. В моих рёбрах. В том месте, где рёбра соединяются с грудиной, — там, где у людей бьётся сердце.