Я подняла глаза от книги. Посмотрела на него. На его лицо — серьёзное, напряжённое, с розовыми ушами и серебристыми глазами, в которых стояли золотые слёзы. На его руки — прижатые к бокам, сжатые в кулаки. На его грудь, которая поднималась и опускалась — быстро, тяжело, как перед прыжком.
Он набрал воздуха. Как перед прыжком. Как перед полётом. Как перед тем, чтобы сделать что-то, что ты ждал тысячу шестьсот лет.
И сказал.
Тихо. Хрипло. Ломко. Голосом, который дрожал так сильно, что слово — простое, короткое, из двух слогов — звучало как целая песня. Как целая жизнь. Как целая вечность.
— Люблю.
Одно слово. Без «я». Без «тебя». Просто — «люблю». Как вдох. Как сердцебиение. Как имя на рёбрах.
Я не заплакала. Нет. Я научилась. За три месяца с ним — научилась не плакать, когда хочется. Научилась вместо этого — улыбаться. Широко. Криво. Обеими сторонами.
Как он.
Я шагнула вперёд. Обняла его. Прижалась к его рёбрам. К тому месту, где горело моё имя. И сказала — в его грудь, в его чешую, в его тепло:
— Я знаю. Я всегда знала. С первой страницы.
Он обнял меня. Крепко. Так крепко, что рёбра хрустнули (мои, не его). И его дыхание — горячее, частое, взволнованное — коснулось моих волос. И он сказал — ещё раз. Тише. Увереннее. Без дрожи.
— Люблю.
И ещё раз.
— Люблю.
И ещё.
Как будто — прорвало. Как будто слово, запертое шестьсот лет, нашло выход — и хлынуло. И он повторял его, снова и снова, тихо, в мои волосы, как молитву, как заклинание, как песню, которую наконец выпустили из клетки.
И книга в моих руках была тёплой.
И его рёбра под моей щекой были тёплыми.
И мир — весь мир — был тёплым.
Потому что тепло — единственное, что пережило тысячу лет.
Потому что тепло — единственное, что не умирает.
Никогда.
Глава 31. Библиотека, которая помнит (и один вечер, который изменил всё)
Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Две тысячи девятьсот двадцать восемь часов — если кому-то интересна точность, а мне была интересна, потому что я — библиотекарь, и мы считаем всё.
За четыре месяца Вейрен восстановил сорок три книги из сектора Е. Сорок три мёртвых книги, которые лежали в темноте десятилетиями, покрытые защитными заклинаниями, непонятными языками, магическими замками, которые никто не мог вскрыть, — ожили. Под его руками. Под его голосом. Под его тихими, гортанными песнями-ключами, которые он помнил тысячу шестьсот лет.
Академия гудела. Не громко — по-академически, сдержанно, с подобающим научным энтузиазмом. Профессор Таэрин ходил именинником (его монография о Вейрене стала бестселлером среди узкого круга историков третьей эпохи, что для историка третьей эпохи — практически слава). Магистр Элвин опубликовала пятую статью и приступила к шестой. Библиотека получила три гранта на реставрацию. Мастер Рувен — впервые на моей памяти — купил новый пиджак.