И ушли.
Но следы — остались.
И он — нашёл.
Мы провели на Аэн-Лорисе три дня. Я каталогизировала (привычка — не болезнь, а образ жизни). Описывала руины, кристаллы, находки. Вейрен — молчал. Ходил. Трогал. Слушал — камни, которые помнили.
На третий день — нашёл кое-что. В одном из гнёзд — под завалом камней, под слоем земли и мха — маленький свёрток. Ткань — истлевшая. Внутри — кристалл. С записью.
Не Серенис. Другой голос. Мужской. Молодой. Звонкий.
Алтейр.
«Вейрен. Братишка. Если ты это слышишь — значит, проснулся. Значит — она пришла. Значит — всё не зря. Я оставляю это здесь, на Аэн-Лорисе, потому что знаю: ты найдёшь. Когда-нибудь. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Но найдёшь. Потому что ты — Тиэль. А Тиэли...»
— Не сдаются, — прошептал Вейрен. Одновременно с голосом Алтейра, который произнёс то же самое.
И дальше — Алтейр говорил. Долго. О своей жизни после ухода Вейрена в серый сон. О детях. О Ниэль — о её смехе, о её золотых крыльях, о том, как она умерла — тихо, во сне, с улыбкой (как все Тихие Сумерки). О сорока двух годах одиночества. О том, как он приходил на Аэн-Тарис — каждый год, раз в год — и стоял перед щитом, и говорил: «Подожди, братишка. Она идёт. Я чувствую.»
И последнее: «Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одном часе. Ни об одной слезе. Жизнь — стоит. Вся. Целиком. Даже та часть, которая — больно. Особенно та часть, которая — больно. Потому что боль — доказательство того, что ты любил. А если ты любил — ты жил.
Живи, Вейрен. Люби. И — смейся. Громко. Как я. Даже если Тихие Сумерки этого не одобряют.
Твой брат.
Алтейр.»
Вейрен плакал. Не тихо — громко. Впервые. С рыданиями, которые шли из глубины — из рёбер, из имени, из того места, которое помнило всё. Он сидел на камнях руин, среди кристаллов, среди следов своего мёртвого клана, и плакал, и золотые слёзы текли по щекам, и каждая — засыхала маленькой звездой.
Я села рядом. Обняла. Держала. Молчала.
Потому что некоторые вещи нельзя утешить. Можно только — быть рядом.
И я — была.
Глава 47. Третий год (и всё, что мы построили)
Три года. Тысяча девяносто пять дней. Если считать в четвергах — сто пятьдесят шесть.
Я перестала считать дни. Потому что — зачем? Дни не нужны, когда ты — в нём. Когда каждый день — страница, которую мы заполняем вместе. Когда счёт — не важен, а важно — содержание.
За три года мы построили — не только дом и кухню. Мы построили — жизнь. Настоящую. С распорядком, привычками, ритуалами, ссорами (да, мы ссорились; не часто, но ссорились; в основном из-за пустяков — он ломал стулья, я забывала закрывать чернильницу, он ходил босиком по мокрому полу и оставлял горячие следы, я слишком громко пела в душе, и его драконий слух страдал; ссоры длились минуты, потому что связь аэль не позволяла долго; обиду чувствовали оба, и оба — не могли её выдержать).