Мы — здесь.
И впереди — страницы. Пустые. Ждущие.
Не ожиданием. Нет. Ожидание — кончилось. Кончилось в четверг, в секторе Д-17, когда мои пальцы коснулись тёплой обложки и мир — расцвёл.
Впереди — жизнь. Наша. С чаем и вареньем, с каталогами и кристаллами, с полётами и дождями, с мурчанием и четвергами. С мамой и папой, и мастером Рувеном, и Оэной, и Тарменом. С семью котами и светящимися рыбками.
С ним.
С Вейреном. С моим драконом. С тем, кто ждал тысячу шестьсот лет и не сдался. С тем, кто снял чешуйки с собственного тела и сделал обложку для книги, которая нашла меня. С тем, кто считает оттенки моего смеха (двадцать девять на данный момент) и мурчит во сне (и отрицает).
С тем, кто сказал «люблю» — и это слово стоило шестьсот лет тренировки, и тысячу лет каменного сна, и целую вечность ожидания.
С тем, кто — мой. Как солнечный свет. Как воздух. Как стук собственного сердца.
Мой.
И я — его.
Лиара Тэсс. Библиотекарь. Серые глаза. Чернильный палец. Двадцать пять лет (плюс три года с драконом, которые считаются за тридцать, потому что каждый день — как десять).
Вейрен Тиэль. Дракон. Серебристо-синие глаза. Горячие руки. Тысяча шестьсот три года (плюс три года со мной, которые — он говорит — считаются за тысячу, потому что каждый день — как целая жизнь).
Мы.
Книга с пустыми страницами — больше не пуста.
Но и не закончена.
Потому что истории — не заканчиваются.
Истории — продолжаются.
Страница за страницей.
Четверг за четвергом.
Тепло за теплом.
Всегда.»
Я ставлю точку. Закрываю книгу. Обложка — тёплая. Пульсирует.
Ложусь рядом с ним. Прижимаюсь к его рёбрам. К имени.
Он мурчит. Стены вибрируют.
И я засыпаю.
С улыбкой.
Двадцать девятой.
Эпилог. Письмо, которое он написал до моего рождения (и которое я прочла после того, как полюбила)
Я нашла его случайно. На пятый год — в трещине между камнями, в гроте за водопадом, за надписью «Для неё». Маленький свиток. Свёрнутый в трубочку. Перевязанный ниткой из его волос — тёмно-синей, серебристой на кончике.
Развернула.
Его почерк. Тёмно-золотой. С наклоном влево. Но — не тот, которым он писал дневник. Другой. Крупнее. Неровнее. Как будто рука дрожала. Как будто тот, кто писал, — плакал.
Дата — не стояла. Но по чернилам, по пергаменту, по тому, как выцвели края, — я поняла: давно. Очень давно. Может, за столетие до его сна. Может — за два.
Письмо.
Не для дневника. Не для книги. Для меня. Лично. Одному человеку, которого он не знал, не видел, не мог представить — но любил. Уже тогда. Уже — всем сердцем.
«Тебе.
Я не знаю, как тебя зовут. Не знаю, какого цвета твои глаза (хотя мне кажется — серые; почему-то мне кажется — серые). Не знаю, высокая ты или маленькая, тихая или громкая, смелая или осторожная. Не знаю, любишь ли ты книги (я надеюсь; я очень надеюсь, что любишь, потому что если нет, то мы с тобой будем странной парой — дракон-книжник и кто-то, кому книги безразличны; но даже если так, — я буду читать тебе вслух, и ты полюбишь, потому что мой голос, говорят, убаюкивающий, хотя Алтейр говорит "занудный", но Алтейру я не верю).