Чай остыл. Мы не заметили.
Глава 29. Вещи, которые он говорит (и вещи, которые не говорит)
Вейрен стал говорить больше. Не много — больше. Для Тихих Сумерек «больше» означало — два-три предложения вместо одного. Для меня это был прогресс, сравнимый с тем, как если бы камень начал петь.
Он говорил мне вещи — странные, нежные, абсурдные, невозможные. Говорил их тихо, между делом, как будто речь шла о погоде. Без контекста. Без предисловий. Просто — говорил. И я — ловила. Каждое слово. Как бабочку. Как снежинку. Как каплю дождя.
Однажды утром, когда я причёсывалась (пытаясь — безуспешно — справиться с тем, что творили ночные подушки с моими волосами), он сидел за столом и смотрел. Как обычно. Своим тяжёлым, тёплым, невозможным взглядом.
— Твои волосы, — сказал он.
— Что с ними? — Я готовилась к худшему. Они были — ужасными. Спутанные, торчащие, похожие на взбесившийся кустарник.
— Они похожи на облака. Когда ты спишь — они разлетаются. Как облака в шторм. И я... — Он замолчал. Опустил глаза. Уши порозовели. — Я иногда трогаю их. Ночью. Когда ты спишь. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.
Я замерла с расчёской в руке.
Он трогал мои волосы. По ночам. Пока я спала.
Не знаю, почему меня это тронуло больше, чем всё остальное — больше, чем дневник, больше, чем дом, больше, чем тысяча лет ожидания. Может, потому что всё остальное — было великим. Эпическим. Книжным. А это — было маленьким. Крошечным. Обычным. Человек трогает волосы спящей женщины. Одну прядь. Аккуратно. Чтобы не разбудить.
И этот маленький, крошечный, обычный жест — весил больше, чем тысяча лет.
В другой раз — на прогулке, когда мы шли по тропинке вдоль оранжерей (запах влажной земли, магических удобрений и чего-то цветущего — острого, пряного, вырывающегося из-за стеклянных стен) — он остановился. Взял меня за руку. Поднёс к лицу. И — понюхал.
— Чернила, — сказал он. — Ты пахнешь чернилами. Здесь, — он тронул кончик моего указательного пальца, где пятно, въевшееся, вечное, как татуировка. — Всегда. Каждый день. Я знаю этот запах лучше, чем запах собственной чешуи.
Он отпустил мою руку. И пошёл дальше. Как ни в чём не бывало. Как будто не сказал только что вещь, от которой у меня подогнулись колени и перехватило дыхание.
Он делал это — постоянно. Бросал слова. Как камешки в воду. Без предупреждения. Без подготовки. Просто — бросал. И уходил. А я стояла — с расходящимися кругами внутри.
«Твой смех. Он не похож ни на один звук, который я слышал за тысячу шестьсот лет. Я коллекционирую его. Каждый оттенок. Тихий — когда ты в кулак. Громкий — когда забываешь стесняться. Хриплый — утром, когда ещё сонная. У меня их уже четырнадцать. Разных. Я считаю.»