Узор был — моим лицом. Нет. Не лицом. Моей — сутью. Переплетением линий, завитков, петель, которые складывались не в портрет, но в ощущение. В запах книг. В вкус мятного чая. В звук смеха (все двадцать семь оттенков). В прикосновение чернильного пальца. В серый цвет глаз.
Всё это — на его рёбрах. Под кожей. В кости. С рождения.
С рождения он носил меня — на рёбрах. Не имя (имён ещё не было — я ещё не родилась). Ощущение. Предчувствие. Обещание.
Я плакала. Он — тоже. Золотые слёзы на его щеках и обычные, солёные, человеческие — на моих. Кристалл мерцал между нами, и узор горел на его рёбрах, и метка горела на моём запястье, и мир — целый мир — сжался до размера этой комнаты, этого мгновения, этого прикосновения.
— Вот так выглядит любовь, — прошептала я. — На физическом уровне. На клеточном. На том, который глубже слов.
Он прижал мою руку к своим рёбрам. Поверх узора. Мои пальцы легли точно — как ключ в замок. Как берег реки. Как ответ на вопрос, заданный тысячу шестьсот лет назад.
И узор — вспыхнул ярче. Потому что ключ нашёл замок. Потому что берега сомкнулись. Потому что вопрос получил ответ.
Наконец.
Глава 43. Письма из другого мира (и одно — из нашего)
Тармен привозил почту раз в две недели. Привозил в мешке, перекинутом через шею (в драконьей форме), и вываливал на крыльцо, как Дед Мороз вываливает подарки. Писем было — много. Всегда. Потому что мир помнил о нас, даже если мы иногда забывали о мире.
Мастер Рувен писал регулярно — раз в неделю, аккуратным, мелким почерком на бежевой бумаге с водяными знаками академической библиотеки. Его письма были — деловыми, сухими, информативными. Новые поступления. Кадровые изменения. Результаты реставрации. Но в конце каждого — приписка. Короткая. Личная.
«Надеюсь, ты не забываешь проветривать пергаменты. Влажность в подземных залах — враг номер один. Помни: сухой воздух — живой пергамент.»
Или: «Новая студентка пришла в архивное крыло. Напоминает тебя. Такие же кривые каталожные карточки. Только глаза — зелёные.»
Или — однажды, без контекста, без объяснений: «Я горжусь тобой.»
Я плакала над этим письмом. Тихо. В подушку. Вейрен проснулся (конечно, проснулся; связь аэль не знала тишины), обнял, не спрашивая. Знал. Чувствовал.
Оэна писала — хаотично, бессистемно, как жила. Её письма были — большими, на нескольких листах, исписанных вдоль и поперёк, с рисунками на полях (карты, конечно; Оэна рисовала карты на всём, включая салфетки и рецепты мамы). Она рассказывала — о новых экспедициях, о новых открытиях, о новом парне (каждый месяц — новый; Оэна влюблялась так же хаотично, как писала).