Мастер Рувен стоял в дверях сектора Е и смотрел. Его серебристые глаза — блестели. Не от света. От того, что он увидел — библиотекаря. Настоящего. Того, кто понимает книги не разумом — душой.
— Он нашёл своё место, — тихо сказал мастер Рувен. Мне. Только мне.
Да. Нашёл.
Среди книг. Среди пыли. Среди запаха, который пахнет — как он. Как гроза. Как мёд. Как вечность.
Рядом со мной.
Глава 28. Первый дождь (и что случается, когда дракон мокнет)
Дождь на Эль-Наре — событие. Не потому что редкость (хотя на плавающих островах осадки — дело непредсказуемое и часто неуместное). А потому что дождь на высоте — это не мелкая морось, к которой привыкли жители наземных городов. Это — стена воды. Плотная, шумная, горизонтальная (ветер на высоте несёт дождь не сверху вниз, а поперёк, как пригоршню серебряных монет, брошенных в лицо).
Вейрен вышел на крыльцо (мы по-прежнему сидели на крыльце каждый вечер — привычка Аэн-Тариса, перенесённая на академию; только вместо крыльца дома теперь была скамейка у северного входа библиотеки, с видом на облака и маяки). Дождь начался внезапно — из ниоткуда, как обвал. Небо потемнело. Воздух загустел. И — хлынуло.
Я отскочила под козырёк. Инстинкт сухопутного существа — прятаться от воды.
Он — нет. Он стоял. Под дождём. Запрокинув голову. С закрытыми глазами. Вода текла по его лицу, по волосам, по рубашке (которая мгновенно промокла и прилипла к телу, и я заставила себя не смотреть, а потом — не заставила). Он стоял и — улыбался. Не краем рта. Целиком.
— Вейрен! — крикнула я из-под козырька. — Ты промокнешь!
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Капли стекали по ресницам. В его зрачках — отражался дождь.
— Я не чувствовал дождя тысячу лет, — сказал он. Тихо. Но я услышала — через шум воды, через ветер, через всё. — Тысячу лет.
И я вышла из-под козырька.
Потому что — ну. Потому что он стоял под дождём с таким лицом, как будто дождь — это подарок. Как будто каждая капля — чудо. Как будто вода, падающая с неба, — самая прекрасная вещь на свете.
И может, так оно и было. Для того, кто тысячу лет был камнем.
Мы стояли под дождём. Промокли до нитки. До костей. До рёбер (тех самых, на которых горело имя). Вода была холодной, ветер — резким, козий плащ (да, я всё ещё его носила, и нет, я не собиралась отдавать) — тяжёлым от воды. И мне было — прекрасно.
Потому что он — смеялся. Впервые — громко. Не тихо, не сдержанно, не по-сумеречному. Громко. Как Алтейр. Как человек, который забыл, что драконы его клана не смеются громко. Запрокинув голову. Показывая зубы — острые, длинные, чуть-чуть нечеловеческие. Смех шёл из живота, из рёбер, из того места, где имя, и вибрировал в воздухе, и стёкла ближайшего окна — дрожали.