Свеча догорела на двадцать пятой странице.
Я зажгла вторую.
«Триста лет. Три столетия — и мир изменился так, что я его не узнаю. Острова сместились. Потоки изменили русло. Академия, в которой я когда-то учился, перестроена заново — та, старая, сгорела в войне Четырёх Крыльев. Новая красивее. Но мне всё равно. Мне всё равно, какие башни и какие стены — мне важно только одно: где-то в этих стенах, или в других стенах, или вообще не в стенах, а в поле, или на корабле, или в маленьком доме с садом — где-то однажды ты откроешь глаза. Впервые. И закричишь. Впервые. И кто-то возьмёт тебя на руки. Впервые. И ты не будешь знать, что на другом конце мира — или в другом столетии — дракон услышит этот крик. Не ушами. Рёбрами.»
Триста лет.
Я прижала книгу к груди и легла на бок, и лежала так, свернувшись вокруг неё, и чувствовала тепло. И тепло — чувствовало меня. Мне не нужно было быть учёной, чтобы понять: чешуя на обложке реагировала на мои прикосновения. Становилась теплее. Ярче. Живее. Как будто книга просыпалась — медленно, сонно, неохотно, как просыпаются те, кто спал слишком долго и забыл, каково это — быть бодрствующим.
И я подумала — а что, если он всё ещё ждёт?
Что, если он — не история? Не прошлое? Не призрак, растворённый в чернилах?
Что, если он — живой?
Глава 3. Когда книги врут (а когда — нет)
Утром я была ужасна. Не в переносном смысле — в буквальном. Зеркало в умывальной показало мне лицо, которое обычно получается, когда человек не спал всю ночь и плакал, а потом засмеялся, а потом снова заплакал, а потом заснул на двадцать минут, а потом проснулся от того, что книга на тумбочке стала горячей. Красные глаза. Припухший нос. Волосы — не стану описывать, что было с волосами. Скажу только, что мой кот (если бы у меня был кот) принял бы их за гнездо.
Я опоздала на смену. Мастер Рувен посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом — у него были такие глаза, серебристо-серые, похожие на монеты, и от этого взгляда всегда хотелось признаться во всём, даже в том, чего не делала.
— Плохая ночь?
— Читала допоздна, — ответила я, и в этом была правда. Не вся правда, но достаточная её часть.
Он хмыкнул. Мастер Рувен понимал людей, которые читают допоздна. Он сам был из таких — вечно с тёмными кругами, вечно с книгой в кармане, вечно с пятнами от чернил на пальцах. Мне повезло с наставником. Кто-то другой задавал бы вопросы.
Смена прошла как в тумане. Я каталогизировала, переписывала, сортировала — всё, что составляло мой обычный день, — но мысли были не здесь. Мысли были в каморке на третьем этаже, на тумбочке, под подушкой (да, я спрятала книгу под подушку, как пятилетняя девочка прячет украденную конфету, и мне ни капли не стыдно).