Открыла.
Четвёртая страница. Пятая. Шестая.
Текст рождался под моими пальцами, и каждая страница — как отдельный день его жизни. Не последовательный рассказ, нет. Скорее — осколки. Обрывки. Мысли, пойманные на лету и прижатые к бумаге, пока не улетели.
«Семнадцатый день третьей луны. Или восемнадцатый. Я всё время путаю — в Тихих Сумерках дни похожи друг на друга, как чешуйки на хвосте. Сегодня мой брат Алтейр сказал мне, что я странный. Я стоял на балконе восточной башни и смотрел вниз, на облака, а он подошёл сзади и сказал — ты странный, Вейрен, ты смотришь на облака так, будто ищешь в них кого-то. И я хотел ответить — да. Ищу. Уже сорок семь лет ищу. Но не ответил, потому что Алтейр не понял бы. У него уже есть аэль. Ему не нужно искать.»
Сорок семь лет.
Драконы живут долго — я знала. Века. Некоторые — тысячелетия. Для них сорок семь лет — всё равно что для меня четыре-пять. Детство, почти. И он уже тогда искал.
«Мне сегодня исполнилось семьдесят. По человеческим меркам — наверное, лет восемь? Девять? Я плохо понимаю человеческое время. Оно такое короткое, такое отчаянно короткое — как вспышка молнии. Как удар сердца. Вся ваша жизнь — один выдох дракона. И я боюсь. Боюсь, что ты будешь молнией. Боюсь, что я не успею. Что ты вспыхнешь и погаснешь, а я буду стоять в темноте, держа в руках пепел от света, и думать — это было? Или приснилось?»
Я остановилась. Проглотила комок в горле.
Есть что-то невыносимое в том, чтобы читать страхи того, кто любил тебя до твоего рождения. Потому что ты не можешь ответить. Не можешь сказать — я здесь. Я не молния. Я останусь. Ты не можешь ничего, кроме как сидеть в три часа ночи при свече, и читать, и чувствовать, как обложка пульсирует у тебя в руках, и знать — тот, кто это написал, ждал тебя отчаяннее, чем ты когда-либо ждала чего-либо в жизни.
Страницы шли дальше. Он рос. Менялся. Голос в записях — тоже.
«Сто двадцать лет. Я начинаю понимать, что значит — ждать. Не ждать дождя, или рассвета, или конца зимы — ждать так, что само ожидание становится формой существования. Я — ожидание. Не дракон, который ждёт. А ожидание, которое приняло форму дракона. Есть разница. Я её чувствую всем телом.»
А потом — вдруг, без перехода, без предупреждения:
«Я сегодня нашёл цветок. На дальнем склоне Аэн-Тариса, там, где скала обрывается в туман. Крошечный, белый, с лепестками тоньше паутины. Он рос один — совершенно один, в трещине камня, без земли, без воды, без другого живого существа на пятьсот шагов вокруг. И цвёл. Просто — цвёл. Потому что мог. Я сел рядом с ним и просидел до вечера. Мне показалось, что он тоже кого-то ждёт. Или, может, он ждёт дождя, а я приписываю ему свою тоску. Люди это называют — проекция? Драконы называют — бред сумеречного крыла. Но цветок был красивый. И одинокий. И я подумал — ты бы его заметила. Ты бы обязательно его заметила. Я не знаю, почему я так думаю. Просто — знаю.»