Счастлив.
И знаете что — я тоже.
Глава 13. Как жить рядом с тем, кто не умеет быть человеком
Первая неделя была — безумием. Прекрасным, нелепым, абсурдным безумием, от которого хотелось одновременно смеяться и прятать лицо в ладонях.
Вейрен не помнил, как быть человеком. Не то чтобы забыл — скорее, разучился. Тысяча лет в форме каменного дракона — не лучшая практика для бытовых навыков. Он ходил — но спотыкался. Говорил — но путал слова, перескакивал с древнедраконьего на современный язык и обратно, иногда замирал посреди фразы и начинал заново, как сломанный механизм. Ел — но не мог вспомнить, как работает ложка, и первый обед (кашу, которую Тармен сварил из запасов) ел руками, осторожно, недоверчиво, как зверь, которого кормят впервые.
Я не смеялась. Нет. Ну, может, один раз — когда он попытался сесть на стул и промахнулся, и стул отлетел к стене, а он остался стоять с выражением лица, которое говорило: «Я — древний дракон. Я пережил эпохи. Я не понимаю, почему эта деревянная конструкция меня отвергла.»
Тогда я засмеялась. И он — через секунду — тоже. Тихо, осторожно, как будто пробуя, помнит ли как. Его смех был низким, вибрирующим, немного скрипучим — как дверь, которую открыли после долгих лет.
Мы жили в доме. В том самом — маленьком, деревянном, на вершине холма. Он настоял. Вернее — он привёл меня туда, открыл дверь и замер на пороге, глядя на комнату — на стол, стулья, полки с книгами, камин, кровать — с таким выражением лица, что мне стало больно.
— Я строил его для тебя, — сказал он. Тихо. Просто. Без пафоса, без драмы. Констатация факта. Как «сегодня дождь» или «небо голубое». — Давно. Не помню, сколько лет назад.
— Тысяча сто, — подсказала я. Я считала. По его записям.
Он кивнул.
— Тысяча сто. Звучит... долго. — Пауза. — Оно того стоило.
И ушёл разводить огонь в камине. И делал это двадцать минут, потому что не мог вспомнить, как работают спички (спичек в его эпоху не было, он привык зажигать огонь дыханием, а в человеческой форме дыхание — не огненное).
Тармен остался на острове — лагерем на поляне у подножия. Он не навязывался, но и не уходил. Каждый день приносил что-то — дрова, воду, еду из запасов. И — разговаривал с Вейреном. На древнедраконьем, который Тармен знал неплохо (полукровки учили его в обязательном порядке, как «родной язык, который ты никогда не будешь использовать, но обязан знать»). Вейрен отвечал — сначала односложно, потом — длиннее. Их разговоры звучали красиво: низкие, гортанные, вибрирующие звуки, похожие на пение камней.
Я слушала и не понимала ни слова. Но мне нравилось. Его голос — даже на незнакомом языке — был тем самым голосом, который я слышала на границе слуха, когда читала его записи. Тихий, глубокий, как подземная река.