И от этой улыбки — кривой, неуклюжей, неумелой, восхитительной — у меня что-то оборвалось в груди. И началось заново. Как сердце, которое остановилось и снова забилось. Как весна после зимы. Как первая страница книги.
Я не помню, кто обнял первым. Кажется — одновременно. Его руки — длинные, горячие, неловкие — обхватили меня, и мои — его, и мы стояли, прижавшись друг к другу, на пороге пещеры, на острове, который спал тысячу лет, и вокруг было утро, и лес, и птицы, и ветер, и Тармен где-то за деревьями деликатно делал вид, что его не существует.
Он был таким тёплым.
Таким невозможно, нелепо, безумно тёплым.
Как обложка книги — только в тысячу раз. Как все страницы, которые я прочитала, — только наяву. Как все слова, которые он записывал тысячу шестьсот лет, — только в форме тела, в форме рук, в форме дыхания на моих волосах.
Он дышал мне в макушку. Глубоко, медленно, как будто запоминал запах. Как будто учился дышать заново — и хотел, чтобы первым, что он вдохнёт после тысячи лет, был я. Мой запах. Мои волосы (немытые четыре дня — ужас, стыд, катастрофа — но ему, кажется, было всё равно).
— Ты... пахнешь книгами, — прошептал он.
Конечно, я пахла книгами. Я — библиотекарь. Я всегда пахну книгами.
— А ты — грозой, — ответила я.
Он замер. Отстранился — чуть-чуть, на расстояние вытянутой руки. Посмотрел на меня. Серьёзно. Внимательно. Как будто читал — не лицо, а то, что за лицом. То, что глубже.
— Я боялся, — сказал он. И голос его стал тише — таким тихим, что я едва слышала. — Боялся, что ты — сон. Что я проснусь — а тебя нет. Что ты — ещё одно видение, которое растворится...
— Я не сон, — сказала я. Твёрдо. Уверенно. С убеждённостью человека, который знает, что он реален, потому что его только что обняли, и он весь перепачкан козьим плащом и остывшим супом. Сны не пачкаются. — Я не сон. Я — здесь. Я — настоящая.
Он поднял руку. Тронул мою щёку. Кончиками пальцев. Осторожно. Как трогают бабочку — или страницу старой книги, которая может рассыпаться.
— Настоящая, — повторил он. И в его голосе — в этом хриплом, ломком, тысячелетнем голосе — было столько удивления, что мне снова захотелось плакать.
И ещё — в его глазах. За серебром и синевой. За вертикальным зрачком. За тысячей лет одиночества.
Счастье.
Тихое. Огромное. Неловкое. Как щенок, который вырос в слона, но всё ещё думает, что помещается на коленях.
Он был счастлив. Впервые в жизни. Первые шестьсот лет — нет. Тысячу лет сна — нет. И вот теперь — да. Здесь. Со мной. С девушкой, которая пахнет книгами, выглядит как привидение и потеряла суп.