Он молчал. Долго. Смотрел на звёзды. Потом — тихо, как камешек, падающий в воду:
— Моя мать — тоже не одобряла.
Я повернулась к нему.
— Что?
— Мою... одержимость. Книгой. Ожиданием. Она говорила — живи сейчас. Найди кого-то. Не жди. Ожидание — не жизнь.
— И ты?
— Ждал. — Он улыбнулся. Краем рта. — Матери не всегда правы. Но всегда любят. И это — важнее правоты.
Я посмотрела на запечатанное письмо в руках Тармена. И подумала: да. Мама не одобрит. Мама будет сердиться, потом — плакать, потом — пытаться прилететь на Аэн-Тарис (на чём? — на метле? на попутном драконе?). Потом — смирится. И будет любить. Как всегда. Как матери.
И я буду любить её. И его. И всё будет — сложно, и нелепо, и неидеально, и — прекрасно.
Глава 19. Когда он летит (и я — с ним)
Он предложил на третьей неделе. Или я попросила. Не помню, кто первый. Может, связь аэль — мы подумали одновременно, и слова вылетели одновременно, переплелись в воздухе и стали одной фразой на двоих.
— Полетели.
Он обратился не так, как Тармен. Не медленно, не болезненно, не с хрустом и скрежетом. Мгновенно. Был — человек. Стал — дракон. Вспышка тёмно-синего света, как если бы ночь моргнула, и — вот. Перед мной. Огромный, тёмный, мерцающий серебром по чешуе. Крылья — развёрнутые, перепончатые, с жилками, которые пульсировали, как сосуды. Размах — я не могла оценить, потому что поляна была слишком маленькой, и крылья уходили за деревья, за скалы, за горизонт.
Он был в десять раз больше Тармена. В двадцать раз красивее. В тысячу раз — страшнее.
Нет. Не страшнее. Величественнее. Есть разница.
Он опустил голову. Посмотрел на меня одним глазом — серебристо-синим, размером с мою голову. Зрачок — вертикальный, сузившийся в тонкую щёлочку. И в этом зрачке — отражение: маленькая фигурка в козьем плаще, с открытым ртом и выражением лица, которое обычно бывает у людей, увидевших чудо.
Он наклонил шею. Подставил.
Я забралась. Не так, как на Тармена — у Тармена гребень был маленьким, шершавым, за который приходилось цепляться. У Вейрена — гребень был высоким, ровным, с выемкой у основания, которая — поняла я — была идеального размера для того, чтобы в неё сесть. Как седло.
Он сделал это специально? Нет. Не мог. Драконы не выращивают гребень под наездника. Но связь аэль — она меняет тело. Она подстраивает. Его тело знало, что однажды я сяду ему на шею, и подготовилось. За тысячу шестьсот лет.
Я села. Вцепилась в гребень. И — он встал.
Мир — качнулся. Вверх. Резко, как лифт, только без стен, без потолка, без пола. Деревья ушли вниз. Скалы ушли вниз. Дом — крошечный, игрушечный, с заплатой на крыше — ушёл вниз.