И осталось только небо.
Он летел иначе, чем Тармен. Тармен летел, как работал — честно, усердно, с усилием. Вейрен — парил. Его крылья двигались редко, широкими, ленивыми взмахами, и между взмахами — скольжение, тихое, бесшумное, невесомое. Как если бы воздух не сопротивлялся ему, а нёс. Как река несёт лодку. Как ветер несёт пёрышко.
И — ни ветра. Вокруг меня — ни ветра. Я сидела на шее дракона, летящего над облаками, и ветра не было. Его магия? Щит? Или просто — его тело было настолько совершенным летательным аппаратом, что создавало вокруг наездника зону покоя?
Я отпустила гребень. Одной рукой. Потом — второй. И сидела — с расставленными руками, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами — и чувствовала, как мир проходит сквозь меня. Небо. Облака. Свет. Ветер, который был вокруг, но не касался. Тепло его чешуи, поднимающееся через одежду.
Он кружил над Аэн-Тарисом. Медленно, широкими кругами, снижаясь и поднимаясь, ныряя в облака и выныривая. Облака были мокрыми — внутри них я ощущала влагу на лице, холодную, щекочущую. А потом — выныривали, и мир сверкал: солнце, голубое небо, бесконечность.
И я кричала. Не от страха. От восторга. От невозможности, от безумия, от счастья — кричала, как ребёнок на качелях, как пьяная, как сумасшедшая. И он — внизу, подо мной, его огромное тело — вибрировал. Мурчал. Пел. Всё одновременно. Потому что я кричала — и ему было хорошо. Потому что моя радость — через связь аэль — становилась его радостью. Моё счастье — его счастьем. Мой крик — его песней.
Мы летали до заката. До того самого — розово-зелёного, ракушечного. Он снижался медленно, плавно, как корабль, причаливающий к берегу. Коснулся земли — аккуратно, передними лапами, потом задними. Замер. Я соскользнула — на подгибающихся ногах, с мокрыми волосами (облака!), с безумной улыбкой, которая не хотела уходить.
Он обратился. Стоял передо мной — человек, высокий, тёмно-синий в закатном свете, с волосами, которые были спутаны ещё хуже, чем мои.
И смотрел.
— Ну? — сказала я. Голос хриплый от крика.
— Ну, — сказал он.
— Это было...
— Ужасно?
— Нет. Не ужасно. — Я засмеялась. — Ты каждый раз спрашиваешь «ужасно?». Каждый. Ты показываешь мне что-то невероятное и спрашиваешь «ужасно?». Почему?
Он моргнул. Медленно. По-драконьи.
— Потому что я тысячу лет представлял, как ты отреагируешь. Тысячу версий. И в некоторых — ты говорила «ужасно». И мне нужно знать — в какой версии я оказался.
— В лучшей, — сказала я. — В самой лучшей.
Он улыбнулся. Не краем рта — целиком. Обеими сторонами. Со складочками у глаз, которых я раньше не замечала. С зубами — чуть удлинёнными, чуть острее человеческих, но в улыбке это выглядело не пугающе, а — трогательно.