Потом он посмотрел на Вейрена. На его лицо, его глаза, его руку в моей.
И — улыбнулся.
— Добро пожаловать, — сказал он. — В вашу библиотеку. В вашу эпоху. В ваш мир.
Вейрен посмотрел на него. Долго. Молча. Его зрачки — узкие, настороженные — медленно расширились.
— Библиотекарь, — сказал он. Не вопрос — узнавание. Узнавание типа. Породы. Вида. Тех, кто посвящает жизнь книгам.
Мастер Рувен кивнул.
— Библиотекарь. Как и она. — Кивок в мою сторону.
Вейрен посмотрел на меня. Потом — на мастера Рувена. И — улыбнулся. Той самой. Краем рта.
— Я знаю, — сказал он. — Она пахнет книгами.
И мастер Рувен засмеялся. Впервые за всё время, что я его знала. Тихо, сдержанно, по-руве́новски. Но — засмеялся.
И мне показалось: может быть, всё будет хорошо.
Глава 22. Новый мир, старый дракон
Академия приняла Вейрена — осторожно. С интересом. С тем специфическим академическим любопытством, которое выглядит как вежливость, но на самом деле — жадность. Жадность до знаний. До нового. До того, что можно изучить, описать, каталогизировать.
Тысячелетний дракон клана Тихих Сумерек, пробудившийся от серого сна. Последний из основной ветви Тиэлей. Носитель знаний, которые считались утерянными. Живой артефакт.
Они все хотели с ним поговорить. Все. Профессора, магистры, исследователи, студенты. Каждый день — кто-нибудь стучался в дверь (в мою дверь, потому что Вейрен жил — ну, со мной, потому что куда ему ещё деваться? — в моей каморке на третьем этаже, которая была тесной для одного человека и абсолютно непригодной для дракона в человеческом обличье, но он отказывался уходить дальше, чем на двадцать шагов от меня, и я не настаивала).
Вейрен реагировал на внимание — плохо. Не агрессивно — замирал. Как олень в свете фонаря. Его глаза расширялись, его руки сжимались в кулаки (когти проступали), и он молчал. Молчал минуту, две, три, пока собеседник не начинал нервничать. Потом — произносил одно предложение. Точное, лаконичное, исчерпывающее. И замолкал снова.
Тихие Сумерки. Молчуны.
Магистр Элвин приходила первой. Принесла с собой измерительные приборы — кристаллы, рамки, линзы — и три часа измеряла магический фон Вейрена. Он сидел неподвижно, терпеливо, с выражением лица, которое говорило: «Я пережил тысячу лет каменного сна. Три часа с измерительными приборами — пустяк.»
Результаты — мне потом рассказала магистр Элвин, тихо, с блеском в оловянных глазах, — были «выходящими за рамки известных параметров». Его магический фон превышал любые зафиксированные показатели. Не в два раза. Не в десять. В порядки. Как будто тысяча лет сна не ослабила его магию, а — сконцентрировала. Как алмаз, который становится твёрже от давления.