И — тишина. Абсолютная. Ни свиста ветра, ни хлопков крыльев. Только мерное, глубокое дыхание огромного тела подо мной. И тепло. Его тепло, проходящее сквозь чешую, сквозь выемку в гребне (моё «седло»), сквозь козий плащ, сквозь всё.
Тармен летел рядом — маленький, зеленовато-бурый, на фоне Вейрена похожий на воробья рядом с орлом. С двумя котами на шее (они отказались оставаться). Временами Тармен оборачивался и смотрел на нас — и в его колодезных глазах было что-то, что я распознала не сразу.
Зависть? Нет. Тоска? Ближе. Мечта. Мечта полукровки, который никогда не будет летать так. Чья чешуя никогда не будет такой гладкой, чьи крылья никогда не будут такими широкими, чей полёт никогда не будет таким бесшумным.
Мне стало больно за него. За Тармена. За его рваные крылья и надломленный голос, за котов вместо аэль, за дом с безголовым флюгером. За всё, чего у него не было и не будет.
На привале — снова на Каэль-Мире, на той же заброшенной метеостанции — Вейрен обратился в человека и долго стоял на краю, глядя вниз, в Разлом. Его лицо — серьёзное, закрытое, как книга, в которую не хочешь, чтобы заглядывали.
— Мир другой, — сказал он. Не мне — себе. Или Разлому. Или тысячелетию, которое прошло, пока он спал. — Острова — другие. Потоки — другие. Маяки — другие. Я не узнаю ничего.
— Ты узнаешь, — сказала я. — Постепенно.
Он обернулся. Его глаза — серебристо-синие, в свете костра — тёплые, почти человеческие.
— Ты будешь рядом?
— Буду.
Он кивнул. Тихо. Как будто мой ответ — единственное, что имело значение.
Может, так и было.
Мы долетели до Эль-Нара к закату второго дня. Академический остров показался мне — после Аэн-Тариса — огромным, шумным, пугающим. Здания, люди, голоса, маяки, яркий свет, запахи еды и магии. После тишины необитаемого острова — перегрузка.
Представляю, каково было ему.
Вейрен обратился на подлёте — высоко, где его не видно с земли. Превратился в человека посреди полёта, рухнул, и — я поймала. Нет. Тармен поймал. Нырнул, подхватил когтями, опустил. Вейрен стоял на площадке, босой, бледный, с расширенными глазами, и дышал часто, поверхностно. Как зверь в ловушке.
Академия. Для него — другая академия. Не та, в которой он учился (та сгорела в войне Четырёх Крыльев). Новая. Чужая. Огромная.
Я взяла его за руку. Его пальцы — горячие, длинные, с проступающими когтями — сомкнулись на моих. Крепко. Очень крепко. Слишком крепко. Больно.
Но я не отняла руку. Потому что — если ему нужен якорь, пусть будет моя рука. Пусть будет больно. Я потерплю.
Мастер Рувен ждал нас у входа в библиотеку. Стоял, сложив руки за спиной, с лицом, на котором не читалось ничего. Ни удивления, ни тревоги, ни радости. Только — внимание. Спокойное, острое, профессиональное внимание учёного, наблюдающего феномен.