«Не бойся.»
Я уронила книгу.
Подняла.
Прижала к себе.
И больше не боялась. Или боялась — но по-другому. Как боятся счастья. Как боятся подарка, который слишком хорош, чтобы быть правдой. Как боятся проснуться.
Я не проснулась.
Я открыла следующую страницу.
Глава 4. Пальцы на бумаге, и что они находят
Три дня. Три ночи. Я читала.
Не подряд — я не настолько безумна, хотя мастер Рувен, кажется, начинал в этом сомневаться. Я работала, ела, даже спала — по два-три часа между страницами. Но каждую свободную минуту, каждый перерыв, каждый вечер — книга. Тепло обложки. Расцветающие буквы. Его голос.
Он рассказывал мне свою жизнь. Не всю — клочками, обрывками, как рассказывают люди, которые не привыкли говорить. Перескакивал с темы на тему, возвращался назад, забегал вперёд. Один день — о своём острове, о том, как выглядит Аэн-Тарис ранним утром, когда туман ещё не рассеялся и кажется, что остров плывёт не по небу, а по молоку. Другой день — о своём брате Алтейре, об их детстве, о том, как они дрались (по-драконьи, играючи, выдыхая друг в друга мелкие искры, которые щипали, но не жгли). Следующий — о музыке. О том, что драконы Тихих Сумерек поют — низко, гортанно, вибрирующими нотами, от которых дрожат камни и успокаивается ветер.
«Я пою плохо. Даже по меркам нашего клана, а мы все поём плохо — таланты у нас другие. Но я пою. Каждый вечер, когда сумерки ложатся на остров и моя чешуя темнеет, и я становлюсь частью ночи — я пою. Тебе. Ту единственную песню, которую знаю с рождения, — она живёт у меня в горле, как птица в клетке, и каждый вечер я открываю дверцу и выпускаю её. Она летит. Над островами, над Разломом, над облаками. Ты не слышишь её — пока. Но однажды услышишь. И узнаешь, хотя никогда раньше не слышала. Потому что она — твоя.»
У меня мурашки шли от этих строк. Физические, настоящие мурашки — по рукам, по шее, по спине. Каждый раз, когда он писал о своей песне, что-то внутри меня откликалось. Не словами. Звуком. Тихим, едва уловимым, как далёкий колокол, — я слышала его на самой границе слуха, и не была уверена, что он реальный.
К четвёртому дню я дошла до записей, которые были написаны иначе. Почерк изменился — стал крупнее, размашистее, будто он торопился, будто слова выплёскивались из него быстрее, чем рука успевала их поймать.
«Четыреста двенадцатый год. Мне почти четыреста лет. Четыре века. Знаешь, как выглядит дракон, который ждёт четыреста лет? Нет, конечно, не знаешь. Выглядит обычно. Мы не стареем, как люди, — наша чешуя не седеет, наши крылья не слабеют. Стареет другое. Внутри. Там, где имя. Имя становится тяжелее. Как будто каждый год ожидания добавляет к нему по камешку, и ты носишь его в себе, и оно давит, давит, давит — не на тело, на что-то, у чего нет названия. На ту часть души, которая отвечает за надежду.