Иногда я находила его в закрытой секции — ночью, при свете одного магического фонарика, — с книгой на коленях и слезами на лице. Не плакал — просто слёзы текли, тихо, неосознанно, как если бы тело реагировало на прочитанное раньше, чем разум успевал осмыслить.
Он читал о гибели кланов. О войнах, которые он проспал. О мире, который изменился до неузнаваемости.
И молчал.
А я сидела рядом. И держала его за руку. И молчала тоже.
Потому что иногда — молчание вместе — больше, чем любые слова.
Глава 23. Вещи, которым я учу его (и вещи, которым он учит меня)
Список вещей, которым я учила Вейрена, рос каждый день. Ложки — освоил (на третьей неделе, с гордостью ребёнка, впервые завязавшего шнурки). Пуговицы — почти (четыре из пяти, последнюю неизменно пропускал, и рубашка сидела криво, но кто считает). Двери — прогресс (он стучал перед входом, даже в собственную комнату, что было трогательно и абсурдно одновременно).
Ботинки. Ботинки стали отдельной битвой. Он отказывался. Категорически, принципиально, всей тысячелетней упрямостью дракона, для которого ступни — часть сенсорной системы. Драконы чувствуют мир ногами. Землю, камень, вибрации, температуру, магию. Ботинки для него — как перчатки для слепого: отрезают от реальности.
Мы нашли компромисс. Сандалии. Лёгкие, открытые, с ремешками. Он носил их с выражением мученика, но носил. Ради меня. Потому что босые ноги по коридорам академии — привлекали внимание, а он не любил внимание. Парадокс: существо размером с башню, с чешуёй, которая мерцала в темноте, — не любило привлекать внимание. Тихие Сумерки. Те, кто сливается с ночью.
Одежда. Оэна (моя рыжая подруга-картограф, которая, кажется, переквалифицировалась в персональную стилистку) раздобыла ему одежду. Тёмную, свободную, без лишних пуговиц (она узнала о проблеме с пуговицами и пришла с решением: рубашки на завязках, как в старину). Вейрен в тёмно-синей рубашке и чёрных брюках выглядел — я не хотела бы использовать слово «великолепно», потому что это банально, но — да. Великолепно. В том смысле, в котором великолепен шторм. Или водопад. Или ночное небо.
Он не замечал. Не замечал, как студентки (и некоторые студенты) останавливались и смотрели ему вслед. Не замечал, как замолкали коридоры, когда он проходил. Не замечал, как профессор Таэрин каждый раз поправлял усы и втягивал живот.
Не замечал — потому что смотрел только на меня.
Это не было навязчивостью (хотя со стороны, наверное, выглядело). Просто — его мир, после тысячи лет темноты, сузился до одной точки. До одного лица. До одних серых глаз. И он — расширял. Постепенно. Каждый день — чуть шире. Каждый день — ещё один человек, ещё одно место, ещё один запах, ещё один звук. Но фокус — всегда я.