— Закрой глаза, — сказала я. Тихо. Как говорят детям, которые боятся темноты.
— Ты будешь?
— Буду.
Он закрыл. Не сразу — по одному, сначала левый, потом правый. И через десять минут — заснул. По-человечески. С дыханием, которое стало ровным и глубоким. С головой, которая склонилась на моё плечо. С рукой, которая нашла мою в темноте и сжала.
Я не спала до утра. Потому что теперь я — наблюдала за ним.
А теперь — единственная вещь, которую он умел. Слишком хорошо.
Смотреть.
Он смотрел на меня так, что я забывала, кто я, где я, зачем я. Его взгляд был — не просто взглядом. Он был прикосновением. Физическим, ощутимым, тёплым прикосновением, которое я чувствовала кожей. Когда он смотрел на меня — а он смотрел постоянно, каждую минуту, каждую секунду, глазами, которые помнили тысячу лет темноты, — я чувствовала себя... видимой. Не «замеченной», не «рассмотренной» — видимой. Целиком. Со всеми изъянами, неровностями, странностями. С привычкой кусать губу, когда думаю. С кругами под глазами. С чернильным пятном на указательном пальце. Со всем.
И он смотрел — и всё это было красивым. Для него. Каждая деталь. Каждый недостаток. Каждая мелочь, которую я считала незначительной.
Потому что тысячу шестьсот лет он представлял себе лицо, которое увидит, когда проснётся. И теперь — видел. И оно было лучше, чем всё, что он представлял. Не потому что я красива (я — нормальная, обычная, среднестатистическая). А потому что я — настоящая. Потому что я — есть. Потому что его рёбра горели моим именем, и вот — имя ожило, стало лицом, стало голосом, стало девушкой, которая застёгивает ему пуговицы и учит есть суп из кружки.
Он смотрел — и мне становилось страшно. Не его. Себя. Того, что я могу к этому привыкнуть. Могу начать считать нормальным — быть любимой вот так. Целиком. Безусловно. До конца.
Потому что если я привыкну, а потом потеряю — что тогда?
Но об этом — потом. Потом.
А пока — он учился есть суп из кружки. И смотрел на меня. И мир — каким-то необъяснимым образом — был правильным.
Глава 17. Водопад, светящиеся рыбки и обещание, данное камню
На седьмой день он решил, что достаточно окреп.
Врал. Я видела — он пошатывался, если стоял дольше часа. Мышцы, тысячу лет бывшие камнем, возвращались к жизни медленнее, чем хотелось бы. Но он — упрямый. Упрямый, как... ну, как дракон. Есть ли что-нибудь упрямее дракона? Разве что библиотекарь, который решил этого дракона найти. Мы стоили друг друга.
— Я обещал, — сказал он утром, стоя на крыльце, одетый в рубашку Тармена (уже вторую, первая не пережила знакомство с когтями). — Обещал показать. В дневнике. Пять вещей.