Я помнила. Конечно, помнила. Каждое слово его дневника было выжжено в моей памяти, как его имя — на его рёбрах.
«Закат. Грот с рыбками. Поляна с ирисами. Библиотека. Мой голос.»
Библиотеку и голос он уже показал. Оставались три.
Поляну с чёрными ирисами мы нашли первой. Она была на вершине — выше дома, выше деревьев, на самом пике острова, где камень переходил в небо. Маленькая, круглая, заросшая травой и мхом, — а посередине, кольцом, как венок, — ирисы. Чёрные. Не тёмно-фиолетовые, не тёмно-бордовые — чёрные. Абсолютно, бесстыдно, вызывающе чёрные. С лепестками, которые на свету отливали синим, как его чешуя.
И пахли. Ночью после дождя. Он не врал — именно так. Как если бы дождь закончился минуту назад, и земля ещё мокрая, и воздух полон озона, и где-то вдалеке — уходящая гроза.
— Прадед привёз с Далёких Земель, — сказал Вейрен, сидя на камне рядом с поляной. Его ноги свешивались с обрыва, длинные, босые, с чуть синеватой кожей. Он всё ещё не носил обуви. Говорил — «мешает чувствовать». — Давно. Ещё до моего рождения. Они цветут раз в тридцать лет. Получается — за мою жизнь я видел... — Он посчитал в уме, шевеля губами. — Около пятидесяти цветений. Каждый раз — приходил сюда. Садился. Смотрел. И думал: она увидит.
— Она видит, — сказала я.
Он кивнул. Не посмотрел на меня — смотрел на ирисы. И его лицо — серьёзное, сосредоточенное, чуть печальное — было лицом человека, который выполнил обещание.
Водопад мы нашли вторым.
Тропинка вела вниз — по восточному склону, через лес, который становился гуще и темнее с каждым шагом. Вейрен шёл впереди, и я видела, как его тело меняется — здесь, в лесу, вдали от открытого неба, он становился более... драконьим. Движения — плавнее, тише, экономнее. Плечи — шире. Пальцы — длиннее, с проступающими когтями. Как будто лес возвращал его к себе.
— Здесь я летал, — сказал он, не оборачиваясь. — Между деревьями. Когда был маленьким. Алтейр говорил — безумие, разобьёшься. Я не разбивался. Ни разу. — Пауза, шаг, ещё один. — Один раз задел крылом дуб. Но дуб не считается.
Водопад я услышала раньше, чем увидела. Тихий, мелодичный звук — не грохот, как у больших водопадов, а пение. Серебристая нота, повторяющаяся снова и снова, как музыкальная шкатулка, которую кто-то забыл закрыть.
А потом — увидела.
Он был невысокий, может, метров пять. Тонкая серебристая струя, падающая с уступа скалы в маленький бассейн, окружённый чёрными камнями. Вода — прозрачная до невозможности: я видела дно, каждый камешек, каждую трещинку. И в этой воде — рыбки.
Крошечные. Размером с ноготь. Прозрачные, почти невидимые — пока не присмотришься. А когда присмотришься — они сияли. Мягким, ровным, бледно-голубым светом, как кристаллы в пещере. Десятки, сотни крошечных живых огоньков, парящих в воде, как звёзды, упавшие в озеро.