Но я понимала: нельзя. Нельзя прятаться. Нельзя запираться. Нельзя строить щит вокруг острова — снова. Потому что щит — это то, что Вейрен делал тысячу лет. И щит — не спас. Щит — только отложил. А мир — пришёл всё равно.
Мы — часть мира. И мир — часть нас. И чтобы жить — нужно не прятаться, а впускать.
Каждого гостя. Каждый вопрос. Каждый шаг в нашу тишину.
И тишина — не ломалась. Она — расширялась. Вмещала. Как вода — камень. Как небо — облако. Как сердце — любовь.
Глава 38. Ночь, когда он рассказал всё
Год. Целый год.
Триста шестьдесят пять дней, пятьдесят два четверга, двенадцать полнолуний (я считала — привычка библиотекаря), бессчётное количество кружек мятного чая.
В годовщину — ничего не произошло. Мы не отмечали. Не праздновали. Не устраивали ничего особенного. Просто — жили. Как обычно. Утро. Чай. Работа. Обед. Прогулка. Закат. Крыльцо. Тишина.
Но ночью — он заговорил.
Не так, как обычно. Не обрывками, не осколками, не камешками, брошенными в воду одно за другим. Целиком. Потоком. Рекой, которую прорвало.
Мы лежали в темноте. Рядом. На нашей кривой, скрипучей, расширенной кровати. Его рука — на моей спине. Горячая. Тяжёлая. Моя голова — на его груди. На рёбрах. На имени.
И он начал говорить.
— Мне было сто лет, когда я впервые понял, что не такой, как остальные. Не потому что я был странным — странность я осознал позже. Потому что другие — мои ровесники, драконы моего поколения — уже жили. Летали. Охотились. Дрались. Влюблялись. А я — ждал. Не делая ничего. Просто — ждал. Стоял на балконе и смотрел на облака. И не мог объяснить — чего жду.
Он говорил медленно. Выбирая слова. Как выбирают камни для кладки — по одному, по форме, по весу.
— Мать волновалась. Отец — нет. Отец говорил: «Пусть. Каждый дракон — своя история. Его — ещё не написана.» Отец был мудрым. Или терпеливым. Или просто — уставшим от трёх столетий жизни с матерью, которая волновалась обо всём.
Я улыбнулась в темноте. Он почувствовал — через связь — и улыбнулся тоже. Я ощутила движение его губ на своих волосах.
— Алтейр нашёл аэль, когда ему было сто двадцать. Её звали Ниэль. Маленькая, золотая, из клана Солнечных. Она смеялась так громко, что эхо летало по ущельям. Алтейр изменился за одну ночь — из шумного, бестолкового, избыточного мальчишки превратился в кого-то... тихого. Спокойного. Уверенного. Как будто нашёл точку опоры, которой ему всегда не хватало.
Он помолчал.
— А я — смотрел. Со стороны. И думал: вот как это выглядит. Вот что делает связь. Вот что значит — найти. И мне было — завидно? Нет, не завидно. Больно. Тихо, глубоко, как ноющая кость. Потому что я знал — моя аэль далеко. Не «далеко» в пространстве — «далеко» во времени. Имя на моих рёбрах было — неясным. Размытым. Как запись, сделанная чернилами, которые ещё не высохли. Как будто тот, чьё имя, ещё не... определился. Ещё не решил, кем быть. Ещё не родился.