Вейрен встал. Молча. Подошёл к Таэрину. Посмотрел на него сверху вниз (разница в росте — голова с лишним). И произнёс — тихо, спокойно, без угрозы, но с весом, от которого у Таэрина дрогнули усы:
— Вы — гость. Гости — спрашивают. Прежде чем трогать.
Таэрин отдёрнул руку от кристалла. Покраснел. Пробормотал извинения. И — три дня вёл себя идеально. Спрашивал разрешения. Записывал аккуратно. Не шумел. Не восклицал (почти).
И — получил материал для четвёртой, пятой и шестой монографий. Потому что Аэн-Тарис был — сокровищницей для историка. Каждый камень, каждое дерево, каждый кристалл — свидетельство эпохи, которой больше не существовало.
Таэрин уехал счастливый. И — написал коллегам.
Через месяц нас нашли ещё четверо. Потом — семеро. Потом — двенадцать. Учёные, исследователи, студенты, любопытные. Они прилетали — с блокнотами, с приборами, с вопросами, с горящими глазами. И каждый раз — Вейрен встречал их на поляне. Молча. С выражением лица, которое говорило: вы на моей территории. Ведите себя соответственно.
И они вели. Потому что тысячелетний дракон, стоящий на пороге своего дома, — аргумент, с которым не спорят.
Мне пришлось — организовать. Потому что я — библиотекарь. А библиотекари — организуют. Это в крови, в генах, в профессиональной деформации. Мы составили правила: посещения — по записи (записываться у Тармена, который стал нашим неофициальным связным). Не более трёх человек одновременно. Не более пяти дней. Не трогать кристаллы (Таэрин). Не шуметь (все). Не фотографировать библиотеку без разрешения (один студент попытался — Вейрен рыкнул, студент уронил камеру в Разлом).
И — работа продолжалась. Несмотря на гостей. Несмотря на шум. Несмотря на мир, который ломился в нашу тишину, как непрошеный четверг.
Вейрен привыкал. Медленно. С каждым гостем — чуть больше. Чуть спокойнее. Чуть увереннее. Он начал отвечать на вопросы — не односложно, а развёрнуто. Начал показывать — библиотеку, водопад, поляну с ирисами. Начал рассказывать — о третьей эпохе, о клане Тихих Сумерек, о своём брате, о своей матери.
Он — открывался. Как цветок. Как дверь. Как книга.
И мир — входил.
Не быстро. Не весь. По чуть-чуть. По одному гостю, по одной истории, по одному вопросу.
Но — входил.
И Вейрен — впускал.
Потому что он больше не боялся. Не боялся мира. Не боялся людей. Не боялся того, что если откроется — разобьётся.
Потому что я — рядом. И если он разобьётся — я соберу.
Как он собрал бы меня.
Мост. В обе стороны. Всегда.
Мне тоже было непросто. Не с гостями — с тем, что наша тишина больше не была абсолютной. Я привыкла к тишине Аэн-Тариса, к его уединению, к его покою. Гости нарушали — не грубо, не злонамеренно, просто — своим присутствием. Своими голосами, шагами, вопросами. Своим существованием в пространстве, которое было — нашим.