Последние годы мы были вместе — он и я. Два брата. Два одиноких дракона на маленьком острове. Он — оплакивающий потерю. Я — ожидающий находку. Мы сидели вместе. Молча. Он — с бутылкой драконьего мёда (алкоголь — да, драконы пьют, не спрашивай). Я — с книгой. С моим дневником. С записями для тебя.
Он однажды сказал — пьяный, грустный, тёплый: «Вейрен. Ты дурак. Благословенный дурак. Ты ждёшь того, кого нет. И знаешь что? Я завидую. Я — потерял. Ты — ещё нет. И пока ты не потерял, пока ты ещё ждёшь — ты живой. Живее, чем я. Живее, чем любой дракон, который нашёл и потерял. Потому что ожидание — это надежда. А надежда — единственное, что старше драконов.»
Тишина. Долгая. В которой я слышала только его сердце, стучащее под моей щекой. Ровно. Глубоко. Тысячелетнее сердце, которое билось, и билось, и билось, и не останавливалось. Ни тогда. Ни теперь.
— Он умер через год, — сказал Вейрен. — Тихо. Во сне. Без вспышки — он был слишком стар. Просто — перестал дышать. Я нашёл его утром. Неподвижного. Холодного. С улыбкой.
Все они умирали с улыбкой. Его мать. Его брат. Как будто смерть для драконов Тихих Сумерек — не конец. А — переход. В другие сумерки. В другую тишину.
— После Алтейра я остался один. Совсем. На всём острове. Двадцать восемь драконов — когда-то. Один — теперь. Остальные — ушли. Кто — на другие острова, кто — в серый сон, кто — в никуда.
Я — остался. Потому что не мог уйти. Потому что имя на рёбрах — горело. Горело и горело. И я знал — если уйду, если перестану ждать, если сдамся — оно потухнет. И тогда — конец. Не смерть. Хуже. Пустота. Та самая «никакость», которой я боялся больше всего.
Я не стал пустым. Я стал — ожиданием. Целиком. Полностью. Без остатка.
И поставил щит. И заснул. И книга — ушла. Сама. Через щит, через потоки, через столетия. Нашла тебя. В секторе Д-17. В четверг.
Потому что чешуя знает.
Чешуя — всегда знает.
Он замолчал.
Я лежала, прижавшись к нему, и чувствовала: он — легче. Не физически. Внутри. Как будто тысяча шестьсот лет невысказанного — вышли. Через слова, через слёзы, через вибрацию голоса в его рёбрах. Вышли — и оставили место. Для чего-то нового. Для чего-то, что ещё не было — но будет.
— Спасибо, — прошептала я. — За то, что рассказал.
Он не ответил. Прижал меня крепче. И замурчал. Тихо. Глубоко. Как тысячелетний мотор, который наконец работает ровно.
И я заснула. Под его мурчание. Под вибрацию стен. Под тепло его рёбер.
И мне снился его сон. Не серый, не каменный. Цветной. Яркий. Тёплый.
Мы летели. Над островами. Над облаками. Над миром. И он смеялся — громко, как Алтейр. И я смеялась — громко, как он. И все острова — слышали. И удивлялись. Потому что дракон Тихих Сумерек — смеётся. Такого не бывало.