(Я знала, потому что Тармен слышал через стену. И рассказал. С выражением лица, которое балансировало между сочувствием и весельем.)
Итак. Четверг. Ранний вечер. Я шла по коридору к нашей комнате — уставшая, с затёкшей шеей, с пятном чернил на щеке (новое место — раньше было на пальце, теперь добралось до щеки, эволюция чернильных пятен). Свернула за угол.
И увидела.
Вейрен стоял у нашей двери. (Перед дверью. Не в двери, не через дверь — перед ней. Прогресс!) В руках у него было — что-то. Что-то маленькое, завёрнутое в ткань. Тёмно-синюю, с серебристым отливом. Ту самую ткань, из которой мама сшила ему рубашки.
Он увидел меня. И — замер. Его лицо стало таким, каким бывает, когда человек (или дракон) репетировал речь три часа и вдруг забыл все слова разом.
— Лиара, — сказал он. И замолчал. И стоял. И молчал.
— Вейрен?
Он протянул свёрток. Руки дрожали. Не от слабости — от волнения. Тысячелетний дракон. Руки дрожат.
Я взяла. Развернула.
Внутри — книга. Маленькая, тонкая, в переплёте из... я посмотрела ближе. Из чешуи. Его чешуи. Тёмно-синей, с серебристыми прожилками. Свежей. Снятой недавно — я видела, как он потирал левое предплечье последние дни, как будто болело.
Он снял с себя чешуйки. Для новой книги. Для меня.
Обложка была тёплой. Пульсировала. Как та, первая, — но иначе. Мягче. Увереннее. Как будто первая книга говорила: «Ты придёшь?» А эта говорила: «Ты здесь.»
Я открыла.
Первая страница. Его почерк — тёмно-золотой, с наклоном влево. Но не дневниковый. Не отчаянный. Не одинокий. Спокойный. Уверенный. Живой.
«Эта книга — не дневник. Первая книга была дневником. Дневником ожидания. Дневником тьмы, в которую я кричал твоё имя, не зная его, и слушал эхо, которого не было.
Эта книга — другая. Эта книга — для нас. Для того, что мы — вместе. Для утреннего чая. Для дождя. Для твоего смеха (четырнадцать оттенков, я по-прежнему считаю). Для чернил на твоём пальце. Для облаков в твоих волосах.
Первая книга имела пустые страницы, потому что я ждал, когда ты их заполнишь.
Эта книга тоже имеет пустые страницы. Но не потому что я жду. А потому что мы будем заполнять их вместе. Каждый день. Каждый четверг. Каждое утро. Каждую ночь.
Я не умею в слова. Ты знаешь. Мы — молчуны. Но есть одно слово, которое я тренировался произносить шестьсот лет, стоя на балконе, разговаривая с пустотой. Одно слово, которое я боялся сказать вслух, потому что думал — если скажу, а тебя нет, оно разобьётся. Как стекло. Как лёд. Как сердце.
Но ты — есть. И ты — здесь. И слово — не разобьётся. Потому что ты его поймаешь.»