Вейрен ко всему этому относился — никак. Он делал свою работу. Тихо. Методично. Без интереса к грантам, статьям и чужим пиджакам. Он приходил в сектор Е каждое утро, садился на пол (стулья по-прежнему ломались под ним с удручающей регулярностью, и мы в итоге принесли большую подушку, на которой он сидел скрестив ноги, как огромный тёмно-синий будда), брал книгу, клал на колени, закрывал глаза — и начинал.
Процесс реставрации выглядел — странно. Не как работа. Как ритуал. Как медитация. Как разговор — тихий, интимный, между ним и книгой. Он клал ладони на обложку и слушал. Именно слушал — не трогал, не листал, не разглядывал. Слушал, что книга ему расскажет. Из какой она эпохи. На каком языке. Какое заклинание защищает. Какой ключ нужен.
Потом — пел. Или шептал. Или просто дышал на страницы — горячим, драконьим дыханием, от которого чернила просыпались, текст проступал, защита таяла, как лёд под солнцем.
Я работала рядом. Каталогизировала восстановленные тексты. Переписывала, переводила (с его помощью), классифицировала. Мы работали — в паре. Как два часовых механизма, которые крутятся в противоположных направлениях, но двигают одни стрелки.
Мастер Рувен наблюдал. Молча. С выражением лица, которое бывает у людей, наблюдающих чудо и пытающихся сохранить научную объективность.
— Вы работаете как единый организм, — сказал он однажды. Нам обоим. Мы сидели в секторе Е — Вейрен на подушке, с книгой на коленях, я — на стуле рядом, с блокнотом и карандашом. — Я заметил — ты начинаешь фразу, а Лиара заканчивает. Лиара задаёт вопрос, а ты отвечаешь раньше, чем она договорит. Вы — синхронны.
Связь аэль. Она не просто соединяла нас эмоционально. Она синхронизировала. Наши ритмы, наши мысли, наши движения — подстраивались друг под друга. Как два маятника, которые, поставленные рядом, начинают качаться в унисон.
Я не знала, хорошо это или плохо. Красиво — да. Удобно — да. Но иногда — пугающе. Потому что границы размывались. Где заканчивалась я и начинался он? Где мои мысли — а где его, просочившиеся через связь? Где моя радость — а где его, ставшая моей?
Об этом мы тоже не разговаривали. Пока.
Тот вечер — четверг (опять четверг, вселенная, ты издеваешься?) — начался как обычный. Мы сидели на нашей скамейке у северного входа. Закат. Облака. Маяки. Его плечо у моего плеча. Тепло, которое я уже не замечала — оно стало частью моей нормы, моей температуры, моего тела.
Он держал книгу — ту, которую подарил мне. Новую, в чешуйной обложке. Вторую книгу. Нашу.
— Я написал, — сказал он. Тихо.