Мама не ответила. Поставила корзину на пол. Прошла мимо меня. Подошла к нему. Задрала голову (он был выше на голову с лишним).
И — подняла руку. И потрогала его щёку. Двумя пальцами. Как трогают ткань на рынке — проверяя качество.
Вейрен — замер. Его зрачки расширились до предела. Никто, кроме меня, не прикасался к нему с момента пробуждения. Никто. А тут — маленькая женщина с корзиной варенья.
Мама опустила руку. Посмотрела на меня. Потом — на него. Потом — снова на меня.
— Тёплый, — сказала она. Одно слово. Констатация факта. Как будто проверила батарею отопления.
— Мама...
— И худой, — добавила она. Строго. — Лиара, ты его кормишь?
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Он... не любит ложки.
Мама фыркнула. Развернулась. Прошла к столу (крошечному, шаткому, заваленному книгами). Сдвинула книги. Достала из корзины банку варенья. Открыла. Поставила перед Вейреном. Рядом — хлеб (откуда хлеб в корзине? Мама всегда носила хлеб, на случай если кому-нибудь вдруг понадобится покормить).
— Ешь, — сказала она. Тоном, который не допускал возражений.
Вейрен посмотрел на варенье. Потом — на маму. Потом — на меня. В его глазах — паника. Чистая, искренняя, тысячелетняя паника дракона, которого кормят.
— Руками можно, — тихо добавила мама. И — улыбнулась. Краем рта. Маленькой, хитрой, мягкой улыбкой.
Он — ел. Руками. Хлеб с малиновым вареньем. Малина текла по пальцам, по подбородку, капала на рубашку. Он ел, а мама стояла рядом и смотрела — с тем выражением лица, которое бывает у женщин, когда они кормят кого-то, кто давно не ел. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то материнское, первобытное, не требующее слов и объяснений.
Потом она повернулась ко мне.
— Нормальный, — сказала она. Тихо, чтобы он не слышал (он слышал, конечно, — у драконов слух превосходный, но он сделал вид, что увлечён вареньем). — Не такой нормальный, как я хотела. Но — нормальный.
Она осталась на три дня.
За три дня она: научила Вейрена пользоваться ложкой (за один обед — у неё, в отличие от меня, был педагогический дар), сшила ему два комплекта одежды (на завязках, без пуговиц, из тёмно-синей ткани, «под цвет глаз, что за красота такая, куда ему столько красоты, людям не хватает»), накормила его до состояния, когда он не мог встать из-за стола (она готовила — пироги, каши, супы, запеканки — и он ел всё, с выражением существа, открывшего смысл жизни), и — одну ночь — проплакала. Тихо. За ширмой. Думая, что я не слышу.
Я слышала.
Утром — третьего дня — она собрала корзину (уже пустую). Обняла меня. Крепко. Сильно. До боли в рёбрах. И сказала: