Тармен починил флюгер. Вейрен сделал ему новую голову — для дракона на шпиле. Из чешуи. Своей. Одна пластинка — крошечная, тёмно-синяя, с серебристым отливом. Тармен прикрепил её к жестяному телу. Теперь безголовый дракон — стал не безголовым. И его голова — мерцала на закате.
Оэна стала приходить к Вейрену за картами. Он помнил — расположение островов тысячу лет назад, потоки, маршруты, координаты. Он рисовал ей карты — от руки, с наклоном влево, тем самым почерком, которым написал дневник. Оэна визжала от восторга (тихо, по-оэнински). Говорила: «Ты понимаешь, что это уникальные данные? Ты понимаешь, что ни один картограф в мире не видел этих маршрутов?» Вейрен не понимал. Для него это были не «уникальные данные». Для него это были — воспоминания. О доме. Об Аэн-Тарисе. О мире, который он потерял.
Магистр Элвин продолжала измерять его магический фон — раз в неделю, по средам, с методичностью, которая граничила с одержимостью. Результаты — стабильно выходящие за рамки. Она опубликовала статью. Три статьи. Готовила четвёртую.
И я — работала. Как раньше. Каталогизировала. Сортировала. Описывала. Таскала пергаменты из сектора в сектор. Пила чай с мятой и мёдом (который теперь каждое утро стоял на моём столе, приготовленный им, — он приходил раньше всех и ставил кружку, и уходил, и я находила её тёплой, и улыбалась, и мастер Рувен видел мою улыбку, и качал головой, но тоже улыбался).
Однажды вечером — обычным, ничем не примечательным вечером — я вернулась в его комнату (мы перестали делать вид, что живём отдельно, примерно через месяц; я перенесла свой ковёр-попугай и три кружки, он перенёс книгу — ту самую, в переплёте из чешуи — и мы стали жить вместе, в одной комнате, с высоким потолком и видом на закат).
Он сидел за столом. С пером в руке. С чернильницей. С листом бумаги.
Писал.
Не историю. Не хронику. Не карту.
Дневник.
Новый дневник. В новой книге. Не в старой — не в той, с чешуйной обложкой, которая лежала на полке, тёплая и пульсирующая, как живое сердце. В новой. Обычной. В кожаном переплёте, купленном в лавке на рыночном острове.
Я подошла тихо. Заглянула через плечо.
Его почерк — тёмно-золотой (он любил золотые чернила, привычка), с наклоном влево, крупный, уверенный. Не тот, дрожащий, из старого дневника, где буквы мельчали от столетия к столетию, как голос, который устаёт кричать.
Новый. Сильный. Живой.
Я прочитала одну строчку. Первую.
«Она пахнет книгами. И мятным чаем. И немного — козьим плащом. Я не знаю, почему козий плащ. Но мне нравится.»
Я засмеялась. Тихо, в его волосы (я стояла за его спиной, наклонившись, и его волосы — тёмно-синие, пахнущие грозой — щекотали мне нос).