Он не всегда отвечал. Иногда — молчал, и молчание было таким густым, что казалось, можно потрогать. Иногда — говорил. Обрывками. Осколками.
— Алтейр. Мне снился Алтейр. Мы летели... над островами. Он смеялся. Он всегда смеялся. Громко, неприлично громко, для Тихих Сумерек — позорно громко. А потом — я просыпался, и его нет. Нигде. Тысячу лет как нет.
Алтейр. Его брат. Старший. Тот, кто нашёл аэль рано и жил счастливо. Тот, кто говорил «ты странный, Вейрен» и приносил ему книги.
Генеалогическая книга сообщила: «Алтейр Тиэль. Умер в шестьсот двадцатом году четвёртой эпохи. Причина: естественная. Пережил аэль на сорок два года.»
Пережил аэль на сорок два года. Его жена умерла раньше. Он — жил ещё сорок два года. Один. Без неё. И — умер.
Когда Вейрен прочитал это, он не сказал ни слова. Встал из-за стола. Вышел из библиотеки. Ушёл на северный обрыв — туда, где академия заканчивалась и начиналось небо. Стоял там три часа. Я стояла рядом. Молча. Держа его руку.
Потому что некоторые потери — не лечатся словами. Не лечатся ничем. Их можно только — пережить. И лучше — не в одиночку.
Другие сны были — о его матери. Серенис. Он рассказывал — редко, скупо, как будто каждое слово стоило ему усилия. Она была строгой. Нежной. Противоречивой — как все матери. Она не одобряла его одержимость ожиданием. Но — вязала ему шарфы. Каждую зиму. Драконий шарф — огромный, длинный, из шерсти горных коз, мягкий, тёплый. Вейрен хранил их все — в пещере, в сундуке. Тридцать семь шарфов. Каждый — с её руками, с её теплом, с её запахом.
Тридцать семь зим вместе. А потом — она ушла. Тоже. В серый сон — свой, последний. Драконицы, потерявшие партнёра, иногда выбирали сон вместо жизни. Его отец умер раньше (война, та самая, Четырёх Крыльев). Серенис не хотела оставаться.
Вейрен остался один.
А потом — заснул сам.
Иногда мне снились его сны. Связь аэль — мост, мост в обе стороны. Его сны — просачивались ко мне. Обрывками, ощущениями, цветовыми пятнами. Я видела — его глазами — остров, каким он был тысячу лет назад. Живой, шумный, полный драконов. Чешуя мерцала в закатном свете. Крылья хлопали. Голоса — низкие, гортанные — звучали, как песня, как река.
И потом — тишина. Пустота. Остров — мёртвый, тихий. Он — один. Стоит на краю, смотрит вниз, и Разлом смотрит вверх, и между ними — тысяча лет.
Я просыпалась от этих снов — мокрая от слёз. И не всегда понимала, чьи это слёзы — мои или его.
Но были и другие сны. Хорошие. Те, после которых он просыпался с улыбкой — с той самой, кривой, краем рта, которая за эти два месяца стала полнее, шире, увереннее.