К полудню мы вышли из зоны основных островов. Пейзаж изменился. Острова стали реже, меньше, беднее — без городов, без зелени, только голые скалы, торчащие из облаков, как кости старого зверя. Потоки стали нестабильными — Тармен несколько раз резко уходил в сторону, уклоняясь от внезапных боковых порывов, и я вцеплялась в гребень обеими руками и молилась всем богам, каких знала (не так уж много, но в экстремальных ситуациях хватает и трёх).
— Каэль-Мир! — крикнул Тармен. Его голос в драконьей форме звучал глухо, вибрирующе, как камень, по которому ударили молотом. — Впереди! Через час!
Я кивнула. Потом поняла, что он не может видеть мой кивок (я сидела у него на шее, за головой), и крикнула в ответ:
— Хорошо!
Ветер съел моё слово, разорвал его на слоги и унёс в облака. Но Тармен, видимо, понял.
Каэль-Мир оказался жалким. Маленький каменный выступ — не остров, а осколок, обломок, обрубок. Плоская вершина, на которой стояли остатки метеостанции: каменная будка с провалившейся крышей, ржавый флюгер (безголовый — тенденция?), обломки какого-то оборудования, которое когда-то измеряло ветер и давление и потоки, а теперь ржавело и разваливалось под открытым небом.
Тармен приземлился на площадке — каменном круге, вросшем в скалу. Обратился обратно в человека, тяжело дыша, и я увидела, как по его лицу течёт пот, а руки трясутся мелкой дрожью.
— Полукровка, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Полёт забирает вдвое больше, чем у чистокровных. Нужен отдых.
Мы развели огонь в старой будке метеостанции. Крыша провалилась, но стены стояли, и от ветра было укрытие. Тармен разогрел еду (консервированное что-то, безвкусное, но горячее), а я — сидела у стены и читала.
Не могла не читать. Книга звала. С каждой милей, которую мы приближались к Аэн-Тарису, тепло обложки становилось сильнее, а текст расцветал быстрее, охотнее, как будто чувствовал — скоро. Скоро.
Я открыла новую страницу.
И замерла.
Текст — другой. Не тёмно-золотой, как раньше. Серебристый. Тусклый. Как будто чернила выцвели — или как будто он писал из глубины сна, из полубытия, из состояния, в котором даже мысли двигались медленно и неохотно.
«Тебе...»
Одно слово. И пауза. Долгая, тяжёлая пауза, после которой — следующее слово, чуть ниже, чуть правее, как будто рука соскользнула:
«...снится...»
И ещё ниже:
«...я?»
«Тебе снится я?»
Три слова. Серебристые. Полустёртые. Записанные из серого сна, из пространства между жизнью и небытием.
Он спал — и даже во сне писал.
Даже во сне — думал обо мне.
Я прижала книгу к груди и закрыла глаза, и мне показалось — на мгновение, на полмгновения — что я слышу. Не слово, не звук — ощущение. Далёкое, тихое, еле уловимое: тепло. Тяжёлое, каменное, вековое тепло спящего дракона, свернувшегося в темноте, окутанного магией, с именем на рёбрах, которое горит и горит и горит.