Ерёменко слушал молча. Скиф продолжал:
— Потом был Могилёв. Потом — учебный центр под Вязьмой. Я учил пилотов воевать по-новому. Не тройками — парами. Не по уставу — по опыту. Через мой центр прошли больше сотни человек. Они воюют сейчас по всему фронту. Многие живы только потому, что я их научил.
Он взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил глоток.
— Я сбил пятнадцать машин лично и ещё восемь в группе. Я не говорю это из хвастовства. Я говорю это, чтобы вы поняли: звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных.
Он поставил кружку.
— Вы воевали с первого дня, капитан. У вас есть опыт. Вы умеете летать. Но сколько у вас сбитых?
— Пять, — негромко ответил Ерёменко.
— Это хорошо. Пять сбитых — это пять спасённых жизней на земле. Но этого мало для майора. Командование даёт звания не за выслугу. За результаты. Если вы считаете, что достойны большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу.
Ерёменко поднял глаза. В них больше не было неуверенности. Только решимость — та самая, которую Скиф ждал от него с первого дня.
— Вы правда так думаете?
— Я так живу. Звания — это не награда за прошлое. Это аванс за будущее.
Повисла пауза. Потом Ерёменко медленно кивнул.
— Я понял, товарищ майор. Спасибо за честность.
— Не за что. Идите, готовьте людей. Завтра трудный день.
— Есть.
Ерёменко вышел. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что капитан — не последний, кто задаёт этот вопрос. Многие в полку, наверное, думали так же. Но спросить решился только он. И это вызывало уважение.
--
Утро началось с тумана.
Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники матерились, прогревая моторы: на морозе движки заводились с трудом. Соколов, в который раз за утро вытерев руки ветошью, доложил:
— Все тридцать машин к вылету готовы. Пятнадцать — в ремонте, но эти — в строю.
— Добро.
Скиф построил полк перед вылетом. Тридцать пилотов стояли у машин, прогретых и готовых к бою. Пар от дыхания смешивался с выхлопными газами. Лица у всех были разными: у кого-то — решительные, у кого-то — напряжённые, у кого-то — усталые. Но все смотрели на командира.
— Товарищи пилоты, — начал Скиф. — Вчера один из ваших командиров задал мне вопрос. Он спросил: почему я, провоевав четыре с половиной месяца, уже майор, а он, воюющий с первого дня, — всё ещё капитан.
Строй замер. Кто-то бросил быстрый взгляд на Ерёменко. Тот стоял ровно, не отводя глаз, и в его позе не было ни страха, ни смущения.