— Дай мне минуту. — Я достал мобильный телефон из внутреннего кармана пиджака. — Мне нужно перезвонить Монике.
Это даже не было ложью.
Она пыталась дозвониться до меня дважды, и я знал, что Лара, должно быть, просила её снова отвезти Штрузеля к ветеринару.
Этот чёртов щенок австралийской овчарки.
— Увидимся в виски-руме отца.
Я кивнул, подождал, пока Тони уйдёт, затем развернулся и поспешил к последней полке.
Threnody
Goldmund
— Квилл?
Тускло освещённый ряд полок был пуст. Окно было открыто, и ветер колыхал белую штору, выглядывающую из-за сосново-зелёной.
Снова порыв холодного ветра коснулся меня.
Нет.
По рефлексу я бросился к окну и упёрся в подоконник, чтобы посмотреть вниз, на гравийную дорожку. Мой пульс сразу замедлился, когда я не заметил ни одной души.
Я позволил взгляду скользнуть от водосточной трубы к увитому плющом скату крыши внизу.
Каким-то образом ей удалось спуститься туда.
Эта женщина.
Сделав глубокий вдох, я отступил, закрыл окно — Джозеф не любил, когда в его доме оставляют окна открытыми — и повернулся.
Будто был хоть малейший шанс найти её где-то ещё, я огляделся, пока мой взгляд не задержался на полке в двадцати футах.
Не колеблясь, я пересек тихую комнату, где проводил часы за учёбой четырнадцать лет назад, нагнулся и поднял первое издание «Эпохи невинности» Эдит Уортон в коричневом льняном переплёте.
Мне нравился её вкус в книгах. Сначала Этвуд, теперь Уортон? Она действительно была не в своей тарелке в этом городе.
Я открыл страницу пять, ту, на которой она остановилась, и осмотрел её, будто её следы были спрятаны где-то между строк.
Мне становилось всё яснее, что мой рассудок покинул меня, когда она появилась в этом городе, в тот момент, когда я поднёс книгу к носу и вдохнул её запах.
Тоска поселилась в моём животе, когда моя жалкая попытка вспомнить её чарующий запах провалилась.
Она ушла.
Я никогда больше её не увижу.
Чувство потери захлестнуло меня. Я был так близок к тому, чтобы найти ответы на вопросы, преследовавшие меня два десятилетия. Это было похоже на искушение запахом изысканных незнакомых деликатесов, но с отказом в возможности когда-либо попробовать их.
Судьба уже была слишком добра ко мне. Найти её снова было бы подобно чуду. Чуду, которого я не заслуживал.
— Ты рождён, чтобы писать. Этот хаос, которого ты боишься. Это твой способ дышать.
Я хотел поверить её словам, хотел, чтобы она взяла меня за руку и показала, как снова дышать после того, как я задерживал дыхание годами, потому что не знал, как это делать. Она посеяла во мне память о свежем воздухе. Надежду, о которой я никогда не просил, но которую моя душа умоляла все эти годы. Потому что правда была — и только сейчас я осознал это — что это не я оттащил её от края бездны, а она оттащила меня.