– Ты что же, не можешь и минуты ему уделить, Ундина?

Она не ответила, только проплыла сквозь двери, высоко подняв голову, как делала, когда ее что-нибудь раздражало; Пол остался в ярко освещенной бальной зале наедине с отчимом.

Мистер Моффат добродушно улыбнулся мальчику и вернулся к созерцанию гобеленов.

– Ты, наверное, знаешь, откуда они? – удовлетворенным тоном спросил он.

– О да, – охотно ответил Пол, не смея высказать надежду, что раз гобелены здесь, то, быть может, французский отец тоже придет.

– Ты умный мальчик, раз помнишь. Вряд ли ты ожидал когда-нибудь увидеть их здесь, а?

– Не знаю, – смущенно сказал Пол.

– Что ж, наверное, и не увидел бы, не окажись их владелец в трудном положении. Расстаться с ними было для него все равно что рвать зубы.

Пол залился краской, и сердце его вновь сжали железные тиски. До сих пор мистер Моффат ему, в общем-то, нравился: он всегда пребывал в хорошем настроении и был не так занят и рассеян, как мама; но сейчас мальчик ощутил прилив ненависти к нему. Отвернувшись, он залился слезами.

– Ох, старик, ну что такое? В чем дело?

Мистер Моффат встал на колени и обнял мальчика. Его объятия были твердыми и теплыми, но Пол не сумел бы ответить на них, даже если бы от этого зависела его жизнь: он мог лишь всхлипывать, всхлипывать и тонуть в обрушившихся на него волнах одиночества.

– Все оттого, что мама не уделила тебе время? Ну, ты знаешь, она такая, нам с тобой остается только терпеть, – продолжал мистер Моффат, поднимаясь, и посмотрел на мальчика со странной улыбкой. – Если мы, мужчины, станем держаться вместе, будет не так уж плохо. Мы друг друга поддержим, понимаешь? Знаешь, ты мне очень нравишься; когда подрастешь, я подыщу тебе работу в своем дельце. А скоро ты, похоже, станешь самым богатым мальчиком в Америке…

Когда Ундина спустилась в гостиную, лампы уже горели, вазы были наполнены цветами, а лакеи собрались на лестничной площадке и в вестибюле. Миновав двери в бальную залу, она с одобрением глянула на гобелены. Они действительно смотрелись лучше, чем она готова была признать: благодаря им бальная зала была самой красивой в Париже. Но ее что-то расстроило по пути из Довилля, и легче всего было успокоиться, сделав вид, что гобелены ей безразличны. Сейчас она пришла в себя и, глядя на список гостей, которых ожидала, сказала себе со вздохом удовлетворения: хорошо, что она надела рубины.

Впервые после свадьбы с Моффатом она готовилась принять у себя тех, кого сильнее всего желала видеть. Поначалу возникли определенные трудности; первая попытка в Нью-Йорке была неудачной, и Ундина, испугавшись, что им не простят скандальных подробностей их воссоединения, настояла, чтобы муж отвез ее в Париж. Но волновалась она зря. Достаточно было лишь дать людям возможность сделать вид, что они обо всем забыли; они и так прекрасно умели притворяться. Конечно, французы держались дольше других; некоторые крепости, наверное, не падут никогда. Однако перебежчики уже появились, и в этот вечер список ее гостей был украшен именами подлинного герцога и графини с не слишком подмоченной репутацией. В дополнение, конечно, будут Шэллумы, Эллинги, Мэй Беринджер, Дикки Боулз, Уолсингэм Поппл и прочие нью-йоркские завсегдатаи «Нуво-Люкса»; в последнюю минуту она даже весело добавила к их числу Питера Ван Дегена. Вечером будут испанские танцы и русские песни, а на следующий ужин Дикки Боулз обещал привести великого князя, если ей удастся заполучить нового тенора, который отказывался петь на частных приемах.