Впрочем, даже теперь она не всегда была счастлива. Она получила все, чего хотела, но временами чувствовала, что могла бы хотеть чего-то еще, если бы знала об этом. В последнее время она вынуждена была признать, что Моффат не очень вписывается в эту картину. Поначалу ее ослепил его успех и подчинил себе его авторитет. Он дал ей все, чего она когда-либо желала, и даже больше, компенсировал все ее провалы и неудачи, и порой она по-прежнему ощущала его власть и купалась в ней. Но в то же время она видела его недостатки, и они ее раздражали: его шумливость и краснота, неуместная веселость, фамильярность по отношению к слугам, развязность вперемешку с церемонностью при ее друзьях ранили сформировавшееся у нее помимо ее воли восприятие. То и дело она ловила себя на мысли: его предшественники – которые постепенно сливались в ее памяти в один образ – сказали или сделали бы иначе, в таком-то случае вели бы себя по-другому. И сравнение почти всегда было не в пользу Моффата.
Однако в этот вечер она думала о нем снисходительно. Ее обрадовало, как ловко он заполучил гобелены из Сан-Дезер, с которыми владелец был вынужден проститься из-за внезапного банкротства генерала Арлингтона и очередного скандала Юбера, связанного с азартными играми. Раймон де Шелль сказал торговцам, что продаст гобелены кому угодно, кроме мистера Элмера Моффата или его посредника, и ее веселило, что благодаря ловкости Элмера они все же оказались под ее крышей, о чем сейчас уже должно быть известно и Раймону, и всему его клану. Из-за этого она была более чем когда-либо расположена к мужу и, упиваясь благополучием, подошла – по неизменной привычке – к зеркалу над каминной полкой, чтобы полюбоваться своим отражением.
Она еще была поглощена приятным созерцанием, когда вошел муж. В вечернем наряде, сидевшем слишком туго, он казался еще более толстым и красным. Рубашка блестела, как и лысина, а в бутоньерке алела ленточка, которую ему вручили за то, что он уступил Лувру картину Веласкеса. В руке он держал газету. Моффат обвел комнату самодовольным взглядом и сказал:
– Что ж, думаю, сойдет.
Ундина коротко ответила:
– Не забудь проводить мадам де Фолльрив. И ради всего святого, не называй ее графиней.
– Почему? Она же графиня, разве нет? – весело сказал он.
– Ты бы убрал газету, – продолжала она; его привычка оставлять в гостиной старые газеты раздражала ее.
– О, между прочим… – Вместо того чтобы послушаться, он развернул газету. – Хотел тебе кое-что показать. Джима Дрисколла назначили послом в Англию.
– Джима Дрисколла!..