Его согласие приходит без паузы, и я почти раздражаюсь: слишком легко. Аларик замечает это по тому, как я складываю разорванные листы.
— Мне всё-таки обидно, — добавляет он. — Жалко работу. И я надеялся, что договор тебя успокоит. Но если начну доказывать, сколько там хороших пунктов, выйдет, что ты обязана принять его из-за моих стараний.
Слова неровные, не приготовленные. Он смотрит на разрыв через собственную подпись и всё-таки морщится. Я верю этой досаде больше, чем безупречному смирению.
Мы берём чистый лист. Первым Аларик хочет записать отдельную собственность, но я останавливаю его.
— Сначала жильё. Где мы вообще собираемся жить?
В его проекте он переезжал в отдельное крыло родильного дома. Я отказываюсь: дом принадлежит женщинам и детям. Аларик предлагает северный сад, мне не нравится готовый выбор, и мы открываем карту города.
Он хочет ближе к водоводу, я — ближе к родильному дому. Потом понимаю, что снова выбираю место только ради работы и оставляю будущую семью в коридоре между палатами. Впервые я замечаю собственную привычку жить так, будто личного места мне не положено.
— Я хочу видеть яблони из окна, — говорю я наконец. — Но не жить прямо у могил.
Аларик проводит пальцем по карте и показывает участок через дорогу от сада.
— Оттуда видны верхушки. До дома семь минут пешком. До водовода — пятнадцать. Если тебе подходит.
Я проверяю расстояния ещё раз и сама ставлю точку на карте.
Дальше мы обсуждаем деньги. Аларик предлагает все доходы делить поровну. Я отвечаю, что доходы родильного дома должны оставаться дому, даже если я перестану им управлять. Его заработок на водоводе принадлежит ему. Общий счёт будет пополняться в равных долях, но сумма зависит от возможностей, а не от титула, которого у него больше нет.
На детях разговор застревает. Аларик пишет: «Решения принимаются совместно». Я перечёркиваю.
— Если ребёнку нужна помощь, мы не будем ждать двух подписей. Тот, кто рядом, действует. Потом объясняет другому.
Аларик перечитывает строку и постукивает пером возле слова «совместно». Вопрос даётся ему тяжелее, чем формулировки о деньгах.
— А если мы не согласны с лечением?
Я смотрю на него поверх листа. Он вспоминает Эверта, лекарства и то, как когда-то доверился чужому решению вместо моего.
— Тогда спрашиваем врача и самого ребёнка, если он может ответить. Никто не запирает второго родителя за дверью и не объявляет его опасным без доказательств.
Аларик записывает дословно. На слове «опасным» перо на секунду останавливается, затем движется дальше.
За окном дождь переходит в мелкую морось. Брина дважды приносит чай, во второй раз ставит рядом хлеб и предупреждает, что столовая уже закрывается. Мы не замечаем, как проходит день.