Я наблюдаю из окна. Потеря дракона не сделала его таким. Он менялся каждый раз, когда мог настоять, оправдаться или исчезнуть — и выбирал остановиться.
За завтраком Тио тянется к ложке Аларика. Рина спрашивает, можно ли дать мальчику яблоко, и он признаётся, что не знает его ограничений. Потом смотрит, как Тио пробует кусочек, с осторожной нежностью, не превращая её в право взять ребёнка.
Я могла бы выбирать его отцом будущих детей, но не знаю, будут ли они и захочу ли я новую беременность. Нельзя строить решение вокруг того, что может не случиться.
После обхода я иду в сад. Три яблони уже отцвели, на ветках появились маленькие зелёные плоды. На камне Риана застрял сухой лепесток. Я убираю его и вслух называю имена по очереди, как делаю иногда, когда остаюсь одна.
Риан. Майра. Элиан.
Они были. Второй брак не придаст их смерти смысл. Аларик не заслужил меня, отдав ядро. Выбрать я могу человека, которым он становится после всего случившегося.
За калиткой сада ждёт Аларик. Не входит на дорожку к могилам без приглашения. В руках у него папка с черновиками, но он держит её у бедра, не выставляя причиной прихода.
— Можно? — спрашивает он, кивнув на скамью у дальней яблони.
Я разрешаю. Он садится не возле меня, оставляет между нами место для папки и моих рук. Несколько минут мы слушаем, как в школе повитух повторяют признаки опасного положения ребёнка. Брина повышает голос на слове «проверить», ученицы хором повторяют.
— Я утром хотел добавить пункт, — говорит Аларик, когда урок заканчивается. — Потом понял, что опять пишу без тебя. Поэтому только записал вопрос отдельно.
Он показывает клочок бумаги: «Что делать, если один боится сказать правду, потому что второй рассердится?» В первом браке я молчала, потому что его гнев мог стать приказом; Аларик скрывал Селесту, Дравена и подозрения, называя это защитой.
— Говорить всё равно, — отвечаю я. — Но не требовать ответа в ту же минуту. Второму можно уйти, подумать и вернуться к разговору.
Аларик записывает. Потом добавляет по собственной инициативе: «Нельзя наказывать молчанием». Смотрит на меня прежде, чем оставить строку.
— Согласна, — говорю я. — И нельзя использовать работу, детей или деньги, чтобы заставить другого заговорить быстрее.
Мы дописываем пункт прямо на скамье. Чернила расплываются на влажной бумаге, приходится переписывать два слова. Торжественности в договоре не остаётся: эти листы можно испачкать землёй, забыть на кухне и снова открыть после ссоры.
— Я хочу закончить его, — говорю я, когда Аларик промокает кляксу краем старой ткани.