Бровь ползёт вверх. Подозрительно.
— Тренеры обычно не подстраиваются.
— Я подстроюсь.
Пауза. Она перекатывает ответ во рту, как леденец, который не решается ни проглотить, ни выплюнуть.
— С восьми утра. Шесть дней в неделю.
— Понедельник. В восемь.
— Опоздаешь — я ушла.
— Не опоздаю.
Она дёргает подбородком — не кивок, что-то мельче, как непроизвольный тик — и встаёт со скамейки. Разговор окончен. Она решила, что он окончен, и я не спорю, потому что давить сейчас — значит потерять всё, что удалось выстроить. А удалось немного: она согласилась говорить, согласилась на время, согласилась на понедельник. Три точки контакта. Для первого дня — достаточно.
Я поднимаюсь следом.
И тогда её взгляд падает на мои руки.
На бинты. Я забыл о них — целиком, что случается нечасто, я редко упускаю из фокуса вещи, связанные с телом. Но последние минуты мой ресурс был переключен на разговор, и руки просто выпали из внимания. Они по-прежнему замотаны так, как она их оставила — туго, жёстко, с избыточным давлением. Пальцы побелели. На тыльной стороне ладоней — красные рубцы от вмятой ткани.
Она смотрит на них, и её лицо дёргается — коротко, болезненно, как спазм. Складка между бровей. Стиснутая челюсть. Она отводит глаза, потом снова смотрит — быстрый воровской взгляд, как будто надеялась, что за секунду что-то изменилось.
Не изменилось.
— Дай сюда, — говорит она. Сквозь зубы. Не глядя мне в лицо.
Она берёт мою левую руку — не спрашивая, не предлагая, просто берёт — и начинает разматывать. Молча, быстро, ловко. Но по-другому. Каждый виток она ослабляет прежде, чем потянуть, — чтобы ткань не отдирала кожу. Она делает это на автомате, бессознательно, и эта аккуратность противоречит всему, что я видел от неё до сих пор. Противоречит ей.
Её пальцы дрожат. Она не пытается это спрятать — некуда, обе руки заняты.
Левый бинт падает на скамейку. Она перехватывает правую руку и продолжает — так же молча, так же быстро, с тем же предварительным ослаблением каждого витка, и всё её тело транслирует одну непрерывную, тёмную, направленную внутрь злость. Она злится на себя. За то, что перетянула. За то, что подошла. За то, что ей оказалось не всё равно.
Последний виток. Она стягивает бинт, и на секунду — случайно, по инерции — подушечки её пальцев проходят по центру моей ладони.
Данные. Слишком много данных: температура, текстура, мозоли на основаниях пальцев и мягкая кожа на внутренней стороне запястья. И что-то ещё, неклассифицируемое, тяжёлое, незнакомое.
Она отдёргивает руку. Быстро, как от ожога.
— В понедельник, — бросает она, уже уходя. Спина прямая, руки в карманах худи — глубоко, до локтей. Косички мотаются из стороны в сторону.