Я подаюсь вперёд через подлокотник, и подлокотник впивается мне в рёбра, и мне плевать, потому что он целует меня медленно и глубоко, с контролируемой жадностью, от которой плывут мысли и сжимается всё ниже пояса, и его дыхание учащается у моих губ, и я чувствую, как его рёбра расходятся быстрее под моими пальцами, и его сердце бьёт в мою ладонь.
Он отстраняется первым, и его лоб ложится на мой, и мы дышим друг в друга.
— Два часа, — шепчет он хрипло. — Я выбрал самолёт. Я идиот.
Я смеюсь ему в губы, и он ловит мой смех ртом.
— Ты не идиот. Ты правильный. Невыносимо, бесяче правильный.
Он целует меня в висок, коротко и крепко, и откидывается на спинку, и его рука возвращается на подлокотник, и мои пальцы возвращаются в его.
Не сплю. Слушаю его дыхание, которое замедляется и выравнивается, и его голова склоняется к моей, и завтра утром зал и лапы и бой совсем скоро, но сейчас — его плечо, и его рука, и темнота за окном, и мы летим домой, и слово «домой» впервые в жизни означает не то место, которого я боюсь.
Глава 35. Марат: Тремор
Таксист косится в зеркало на переноску, из которой торчит чёрный нос, и на мои ноги, упёршиеся в переднее сидение, и на Марину, которая отключилась где-то между аэропортом и первым светофором — голова на моём плече, ладонь на моём бедре, дыхание ровное и глубокое. Рука у меня затекла минут семь назад, и мне совершенно наплевать, потому что сон ей нужен больше, чем мне нужно чувствовать руку, потому что за окном плывёт ночной город, фонари и мокрый после поливальной машины асфальт, те же улицы и те же дома, по которым я ездил сотни раз, только теперь она рядом, от её волос пахнет моим шампунем, и этого достаточно, чтобы знакомый маршрут выглядел как чужая страна.
Водитель тормозит у подъезда. Я вытаскиваю рюкзак и переноску, и Марина стоит на тротуаре с закрытыми глазами и покачивается, и я говорю «идём», и она идёт за моим голосом, не открывая глаз. В лифте прислоняется лбом к моей спине и стоит так, пока двери не разъезжаются.
В квартире темно и тихо, и пахнет так, как пахнет жильё, в которое возвращаешься после отъезда. Открываю окно в гостиной. Пегас, выпущенный из переноски, обнюхивает каждый квадратный сантиметр пола с выражением инспектора, проверяющего, не произошло ли в его отсутствие чего-нибудь недопустимого, затем пьёт воду и ложится на своё место у дивана.
Марина стоит в коридоре и смотрит на меня сквозь полуприкрытые веки, и её лицо мягкое и сонное и незащищённое, и мне нужно сказать «спать», и я говорю «спать», и веду её в спальню, и достаю полотенце, и она садится на край кровати и стягивает кроссовки не развязывая — усталым бытовым жестом, от которого у меня сжимается за грудиной.