Глава 23. Рина: Заткнись, Марина
Четверг.
Всё горит. Не пожаром, не катастрофой — медленным, ровным жаром, который начался вчера ночью в переписке и не погас за сон, не погас за утреннюю пробежку, и к десяти утра стал настолько плотным, что воздух между нами приобрёл вес и вязкость, и каждое случайное касание проходит через два слоя ткани и попадает точно в центр, где пульсирует.
На лапах я путаю комбинацию, отработанную до автоматизма, — джеб-кросс превращается в дабл-джеб, лапа летит мимо на три сантиметра, и Марат убирает лапы и молча смотрит, и мы оба понимаем, в чём дело, и оба не произносим этого вслух, потому что произнести значит признать, а признать значит что-то решать, а решать мы не готовы, во всяком случае не в зале, не при свидетелях, не в девять утра на трезвую голову после ночи, в которую он писал мне капслоком про вещи, от которых у меня до сих пор горят уши.
— Перерыв.
Садимся на край ринга, ноги свисают. Он пьёт воду, запрокинув голову, и я смотрю на движение его кадыка — вверх, вниз, вверх — и не отвожу глаза, и мне уже всё равно, замечает ли он, потому что после вчерашней переписки притворяться бессмысленно. Он знает, что я смотрю. Я знаю, что он знает. И этот двойной слой знания делает каждый взгляд почти прикосновением, от которого вдоль позвоночника проходит горячая волна.
В десять иду в тренерскую на дневной сон. Кушетка, подушка, плед, бутылка воды — всё как обычно, всё на месте. Но на стуле у стола стоит шлем.
Черно-зеленый, ядовитый. Со змеиной головой, распахнувшей клыкастую пасть и высунувшей язык.
Подхожу и беру в руки, и он тяжелее, чем выглядит, и подкладка мягкая, черная, и внутри, на затылочной части, наклейка: S. Он знает размер моей головы.
И это не украшение, а снаряжение — для его мотоцикла, для поездок, которые ещё не случились. Вчера спросил про цвет, услышал «зелёный», а сегодня поставил шлем на стул — и ничего не сказал. Как ставит контейнер с обедом. Как подкладывает подушку. Без объявлений, без ожидания реакции.
Оборачиваюсь. Он стоит в дверях, привалившись плечом к косяку, блокнот в руке, лицо спокойное — и я не верю этому спокойствию ни на секунду, потому что он рассчитал момент, он ждал, пока я увижу, и пришёл ровно тогда, когда шлем оказался в моих руках. Хочет видеть мою реакцию и делает вид, что не хочет, и это так по-маратовски, что у меня сводит скулы от желания одновременно улыбнуться и швырнуть в него чем-нибудь.
— Это для меня?
— Ну, у меня шлем уже есть. И он меня вполне устраивает.
— Я его не приму. Он наверное стоит целое состояние.