Выдыхаю. Длинно, и звук получается таким, что я прижимаю ладонь к губам.
Индикатор набора загорается снова.
М: «И Я ДЕЛАЛ ЭТО ДВАЖДЫ С ТЕХ ПОР, КАК ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ. ПОТОМУ ЧТО ТЫ ЖИВЕШЬ У МЕНЯ В ГОЛОВЕ, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ДУМАТЬ О ТЕБЕ. ЭТО Я ХОТЕЛ СКАЗАТЬ ПРО КРЫС. Я ЖМУ НА РЫЧАГ. И НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ.»
Экран плывёт. Я моргаю, и он не перестаёт плыть, потому что глаза мокрые, и щёки мокрые, и горят так, что я чувствую жар собственной кожей о подушку. Его капслок орёт на меня из темноты, злой, ободранный, без единого фасада, без единого алгоритма, и он написал «мастурбировал на тебя» и «встал от одного звука», и это из человека, который говорит «дневной отдых подопечной» и протирает очки, прежде чем ответить на вопрос, и я его сломала, я вытащила это из него по кусочку, как занозу, и сейчас он лежит на том конце города и, наверное, ненавидит себя за то, что отправил.
Долгая пауза. Минута. Я смотрю на экран и не могу набрать ни одного слова, потому что пальцы не слушаются, и в животе тепло, то самое, о котором я ему написала, и ниже живота тяжело и влажно, и в груди что-то распирает, большое, горячее, для чего у меня нет слов.
Индикатор набора.
М: «Ты довольна?»
Два слова. Тихие после крика. Я слышу их его голосом, низким, хриплым, усталым, голосом человека, который только что выпотрошил себя и лежит пустой.
Р: «Да.»
Р: «И мне тепло.»
Пауза. Двадцать секунд.
М: «Мне тоже.»
И я лежу и плачу, тихо, в подушку, прижимая телефон к груди, и это не от горя и не от стыда, а от того, что у меня впервые в жизни тепло в животе и выше живота от мужчины, который орал на меня капслоком про дрочку в душевой и через минуту написал «мне тоже» маленькими буквами.
Р: «Прости. Ты ужасно флиртуешь, Вознесенский.»
М: «Я вообще не флиртую. Я в панике.»
Улыбаюсь в мокрую подушку. Он в панике, и признаётся в панике, и это смешно, и нежно, и я кусаю наволочку, чтобы не рассмеяться вслух.
Р: «Спокойной ночи, Марат.»
Пауза. Десять секунд.
М: «Спокойной ночи, Марина.»
Кладу телефон экраном вниз на грудь. Экран греет через ткань. Лежу и смотрю в потолок, и щёки горят, и уши горят, и шея, и живот, и ниже, и я чувствую себя вывернутой наизнанку, и изнанка оказалась не страшной, не грязной, не сломанной, а живой. И где-то на другом конце города Марат лежит с телефоном на груди, и злится на себя, и на меня, и на крыс, и его телефон тоже тёплый, и ему тоже тепло. Засыпаю с мокрыми щеками и думаю, что завтра он будет стоять у входа, и на нём будут очки, и маска, и протоколы, и блокнот, и всё это не будет стоить ни гроша, потому что мы оба знаем, что под ними.