Бедро скручивается, корпус идёт за бедром, и левый кулак летит коротким дугообразным хуком точно под рёбра, в мягкое между нижним ребром и тазовой костью, туда, где лежит печень.
Звук глухой и мокрый.
Лаврова застывает. Глаза распахиваются, рот открывается, звука нет. Печёночный удар отключает диафрагму, и лёгкие не могут набрать воздух, и нервная система посылает в мозг сигнал такой силы, что тело перестаёт подчиняться. Она медленно оседает на колени, хватаясь за бок обеими перчатками, и заваливается на бок.
Рефери считает. Четыре. Пять. Лаврова пытается встать: руки упираются в пол, ноги не слушаются. Шесть. Семь. Падает обратно. Восемь. Девять. Десять.
Марина стоит в центре ринга. Грудь ходит тяжело, кровь на лице смешалась с потом и капает на брезент, правый глаз залит красным, а левый зелёный и яркий и живой, и я не видел ее такой раньше. Рефери берёт её за запястье и поднимает руку, и тишина зала раскалывается несколькими голосами и хлопками под куполом.
И у меня отказывает голова.
Не в том смысле, в котором отказывала раньше — она работает, но выдаёт совсем не боевые данные: что она красивая, залитая чужой кровью, с расплющенной скулой и мокрыми косичками, красивая настолько, что у меня трясутся руки; что её хук вышел чисто, из бедра, с полным проворотом, и это моя работа, но сейчас мне плевать на биомеханику, потому что эта женщина только что шагнула влево, туда, куда её тело два месяца отказывалось идти, и сделала это сама, в бою, на адреналине, и от этого у меня в груди что-то большое и горячее и совершенно бесполезное с точки зрения тренерской аналитики, и я хочу стоять здесь и смотреть на неё, пока не выключат свет и не разберут ринг. И мне никогда в жизни не хотелось ничего сильнее, чем быть рядом с ней прямо сейчас.
Лезу через канаты и набрасываю ей на плечи полотенце, и притягиваю к себе сзади, и она прижимается спиной к моей груди и дышит, и её сердце бьётся через полотенце и мокрую ткань. Наклоняюсь к её уху, отвожу мокрую косичку от шеи, и говорю голосом, который не контролирую:
— Моя богиня.
Она закрывает глаза и откидывается мне на грудь, и её разбитые губы дёргаются вверх, и я стою и держу её, и зал почти пуст, и свет белый, и мне плевать на всё, кроме её веса на моей груди.
Глава 39. Рина: Откат
Дверь женской раздевалки закрывается за нами. Марат заходит следом, не спрашивая разрешения и не оглядываясь на правила.
Адреналин уходит обвалом, будто кто-то дёрнул затычку, и энергия, которая держала меня на ногах, сливается в секунду, и остаются ватные колени и жуткий липкий холод, от которого зубы начинают стучать. Руки трясутся так, что я не могу расстегнуть липучки на перчатках. Пальцы в тейпе соскальзывают снова и снова, и раздевалка плывёт по краям, и свет слишком белый, и мне холодно так, что кажется, кровь остыла.