Мое тело делает шаг.
Не назад, как должно. Вперёд, к нему, вплотную, так что мои колени между его, и теперь, чтобы смотреть мне в лицо, ему приходится запрокинуть голову ещё сильнее, открыть горло, и его макушка с влажными белыми волосами оказывается прямо передо мной, и у меня немеют пальцы от того, как хочется запустить их в эти волосы и держать.
Я не запускаю. Но смотрю на него сверху так, что он не может не понять, о чём я думаю.
— А чем тебе твое место не нравится, Марат? — говорю я тихо. — По-моему позиция просто отличная.
И отворачиваюсь к зеркалу прежде, чем он успевает ответить, прежде, чем мой мозг успевает обработать, что я только что сделала, и отразить это на моем лице как на табло, выдав мою панику с потрохами.
В стекле я вижу, как он застывает. Совсем. Запрокинутая ко мне голова, открытое горло, и по этому горлу медленно проходит глоток, тяжёлый, видимый. Потом он откидывается назад, упирается затылком в стену, закрывает глаза, и челюсть у него каменеет так, что на скуле проступает желвак, и он поднимает обе руки, здоровую и перебинтованную, и закрывает ими лицо, и сидит так, не двигаясь, дыша в собственные ладони.
Я смотрю в зеркало на этого огромного человека, который прячет лицо в ладонях от одной моей фразы, и у меня горят уши, и мне стыдно, и горячо, и хорошо.
Глава 17. Марат: Потеря
Вторник начинается с того, что я перестаю класть укроп.
Контейнер на нижней полке: гречка, грудка, огурец, помидор. Четыреста граммов. Я стою перед разделочной доской в шесть утра, и пучок укропа лежит слева, вымытый, и я смотрю на него, и мои пальцы уже привычно тянутся к ножу, и тут меня останавливает голос, не мой, её, хриплый, с этим её вызывающим наклоном, которым она сообщает миру вещи, за которые другим было бы стыдно: «Укроп ненавижу».
Нож остаётся на доске. Укроп возвращается в холодильник целым.
Решение принято не головой. Решение принято тем местом, которое Кир велел не тушить, тёмным подвалом, откуда лезет то, что не имеет названия в моих справочниках, и это место хочет, чтобы она ела мою еду и ей было вкусно. Не «нормально», не «съедобно». Вкусно. Оно хочет, чтобы она облизала ложку и хотела еще, и от этого желания у меня сводит мышцы пресса, пока я стою в трусах, на собственной кухне, над разделочной доской, в шесть утра.
Пегас скулит у миски. Я кормлю его и думаю о том, что вчера она назвала меня дураком голосом, каким говорят совсем другие вещи, и этот голос записался в меня где-то на клеточном уровне, ниже коры, ниже алгоритмов, в самом дне, где чёрная вода стоит неподвижно и ждёт.